До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Михаил мирно спал, уткнувшись в подушку и спрятав под неё свои большие руки. Переждав несколько минут, я осторожно потеребила его за плечо. Мне ответил не очень вежливый голос:

– Уйди. Зачем пришла? Не видишь, я пьяный.

Я протянула ему бокал:

– На – выпей, должно помочь.

– А не отравишь?

– Это природный абсорбент, – зачастила я скороговоркой, – не наблюдается никаких побочных явлений и полностью эвакуируется из организма.

– Научили вас на нашу шею, – недовольно заворчал Михаил, приподнимаясь на локте, – эвакуируется… Давай уж. Залечите совсем.

Послушно выпив приготовленную мной «гадость», он снова повернулся на живот и, опершись подбородком о сложенные друг на друга кулаки, так тяжело вздохнул, что мне стало не по себе.

– Что с тобой?

– Плохо мне… – У него были очень печальные глаза. – Осуждаешь? – Он покосился в мою сторону. – Самому противно. Посиди со мной, – неожиданно предложил он.

Я опустилась на стул и обеспокоенно поинтересовалась:

– А ты так совсем не сопьешься?

Он слабо улыбнулся.

– Глупыш, разве я много пью? Так, для видимости. Хмель развязывает язык и ослабляет волю. Я этим пользуюсь, а не страдаю. А сегодня сорвался…

Он замолчал и долго разглядывал, как в углу, в паутине, отчаянно барахталась муха, а паук, выползший из своего укрытия, терпеливо ждал, когда она, благодаря своим яростным попыткам освободиться, запутается ещё больше; смотрел, как торжествующий охотник хлопочет около обессиленной жертвы.

– Погоди, паучье племя, – с угрозой в голосе произнес Михаил, – скоро и с тобой рассчитаемся. – И так сильно сжал кулаки, что побелели пальцы. – Скоро.

Я смотрела на Михаила и не узнавала. Он всегда держался уверенно, независимо и немного самонадеянно. А сейчас он показался мне совсем беззащитным. Куда только делось его хладнокровие? Жалея его, я проговорила:

– Ну, что ты в самом деле? Ты же у нас орел.

– Только с вороньими крыльями, – буркнул он нехотя в ответ. – А ты хоть знаешь, из-за чего всё это? – спросил он, подразумевая зверскую расправу с людьми на рынке.

Теперь у меня в голове кое-что прояснилось:

– Неужели из-за вас?

Михаил согласно мотнул головой:

– Я предполагал, что это будет, но не думал, что так. Я всегда людей берег, а тут… И всё на моей совести… Вот и оцени, кто дороже: два твоих друга, опытных разведчика, или десятки незнакомых и невиновных? – Он, опершись на локти, обхватил руками голову и со стоном сильно сжал её. – У меня от этой математики голова пухнет!

– Но если бы ты их не спас, тебе было бы ещё хуже.

– Ты права. Была бы веревка, а повод, чтобы повесить, всегда найдется.

Он хотел поправить одеяло, но неудачно. Оно одним боком скользнуло на пол так, что обнажило торс. Я ужаснулась: всю спину покрывали шрамы от жестоких побоев, а в некоторых местах имелись следы ожогов. Так вот про какие узоры говорил Николай! Я осторожно дотронулась до затянувшихся рубцов.

– Что это?

– Упал, – огрызнулся Михаил. – Накрой одеялом. Мне холодно.

Но я его не слушала. Усевшись прямо на полу у его изголовья и заглядывая в глаза, упрашивала:

– Как это случилось? Расскажи. Пожалуйста. Очень больно было?.. Я хочу знать о тебе всё. Слышишь?

Несмотря на мои старания, он отрицательно мотал головой, отказываясь говорить. Даже из пьяного из него трудно было что-то вытащить. Он только-то и сказал:

– Этих расспросов я, наверное, буду бояться всю жизнь.

Внезапно меня захлестнула волна не по-девичьи острой жалости, узнав о которой он наверняка очень бы оскорбился. Я провела рукой по его голове, успокаивая по своей госпитальной привычке:

– Потерпи, миленький. Скоро всё закончится.

Михаил резко вскинул брови:

– Как ты меня назвала? Повтори.

Я присела на краешек постели и в порыве нежности шептала: «Милый, хороший мой» – и тихонько гладила шрамы, будто от моих прикосновений они могли исчезнуть.

Вдруг в одно мгновение он перевернулся, сел, его руки обхватили меня, и горячее дыхание обожгло губы. От неожиданности я отпрянула. Признаться, сердечко у меня екнуло.

– Ты чего это?

– Я тебе противен? – настороженно произнес Михаил.

Я, не раздумывая, ответила:

– Нет.

– Тогда почему? Я уже целовал тебя. Позавчера.

– Но это же было не по-настоящему.

Наверное, мои слова прозвучали по-детски наивно. Просто я всегда думала, что целуют, когда любят. Я ожидала, что он будет смеяться, но Михаил даже не улыбнулся. Он придвинулся ещё ближе и взволнованно начал:

– Мы сейчас одни, и всё по-настоящему. Нравишься ты мне. Очень. Трезвый не признался бы. Поцелуй меня, – тихо попросил он.

– А ты глаза закрой.

Он послушно прикрыл глаза и бессовестно подглядывал из-под опущенных ресниц. Повинуясь привычке подчиняться, я неуклюже ткнулась в его губы.

Михаил с видимым удовольствием заметил:

– Ты не умеешь? Значит, первый поцелуй – мой?

Он был прав. Это был мой первый поцелуй. Тот, отвлекающий, конспиративный, не считается. Теперь я убедилась, какие бывают «настоящие».

Не знаю, сколько времени прошло: минута? час? Мне было так хорошо, что я забыла обо всём на свете, и только, когда моё лицо было немилосердно исколото колючей щетиной (надо же так зарастать уже к вечеру!), опомнилась: что мы делаем? Он-то пьяный, а я?..

Я вскочила, но Михаил удержал меня за руку:

– Куда ты? Не уходи, не обижу.

Стараясь не встречаться с его умоляющим взглядом, я приврала:

– Мне надо. Там чайник выкипает.

– Придёшь?

Я кивнула и выскочила за дверь. Прислонившись к косяку спиной, прислушивалась, как часто и неровно билось сердце. Ошеломленная потоком ласковых слов, я стояла, не в силах пошевельнуться. Никогда не думала, что Михаил может быть таким нежным.

А вдруг, как он сам говорил, это всего лишь особенность мужского организма, когда пьяному каждая вторая кажется красавицей, а каждая пятая – женой, даже если он холост?

Я несколько раз отходила от двери и возвращалась обратно, не решаясь войти. Я прекрасно понимала, что многие из моих сверстниц так и останутся нецелованными. Ведь на моё поколение призывников пришёлся самый страшный удар: необстрелянные, горячие, рядового и младшего офицерского состава… Многим ли удалось пережить первый бой?

Я до боли кусала губы за всех тех, кому война уготовила безрадостный жребий одиночества. Из раздумий меня вывел возвратившийся Сашка. Он тщательно исследовал все кастрюли:

– Жратвы не осталось?

Я вынула из-под подушки завернутый в старый платок чугунок с картошкой, сберегаемый специально для Сашкиного растущего организма.

– Что с губами? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Укусил кто-то, – отмахнулась я (не объяснять же ему, что сама это сделала).

Сашка понимающе кивнул:

– Это бывает. Спит? – полуутвердительно спросил он, показывая глазами на дверь, и, заметив сохнущую немецкую