До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

В другом кармане пленного оказался ещё один снимок и неотправленный конверт. Я подошла поближе.

– А это кто? Жена, что ли? – Михаил придирчиво вглядывался в лицо белокурой женщины, отмечая краем глаза, как немец замер, и, нащупав слабое место, начал играть. – Да ты не волнуйся, письмецо мы ей отправим. А лучше сами занесём, – затем покрутил в руках конверт, наблюдая, как Шредер напрягся, втянув в себя побольше воздуха, как перед прыжком в глубину, – ведь у нас командировочка намечается в скором времени в те края, а остановиться негде.

Немец рванулся вперед, сцепив зубы, но тут же упал, споткнувшись о вытянутую Сашкину ногу. Михаил подскочил и, опустившись на корточки, схватил Шредера за волосы, запрокинул его голову назад, что-то шепнул, а потом вдруг резко заорал ему в лицо:

– Точные координаты аэродрома в обмен на конверт с фотографией. Быстро!

Шредер сдался. Вся спесь с него слетела, как скорлупа ореха. Он ответил на все вопросы. Выслушав данные, Михаил сверился с картой и, найдя указанный участок вполне приемлемым, сжёг письмо на глазах у немца, но не преминул добавить:

– Только не финти, приятель: адрес я всё равно запомнил. Но слово держу.

Он сделал знак Сашке, и тот, схватив за шиворот упирающегося немца, пытающегося зацепиться взглядом за меня как за последнюю надежду, потащил его вглубь леса.

– Что вы с ним собираетесь сделать? – спросила я настороженно.

Михаил не счел нужным воспринимать мой вопрос серьёзно:

– Пошлём с ним фюреру белые тапочки.

– Вы его убьёте? Но он же всё рассказал! Он же пленный!

Михаил зло сверкнул в мою сторону глазами:

– Соображаешь, что ты несёшь? Какой ещё «пленный»? Может, перед ним извиниться? – он изогнулся в глубоком реверансе. – Это не лётчик-истребитель, это бомбардировщик. Причем высококлассный. И бомбил он жилые кварталы, санитарные поезда и беженцев, из которых большинство женщины и дети. И теперь его жалко? – Михаил распалялся всё больше и больше. Стараясь говорить тише, он перешёл на полушёпот, от которого стало не по себе. – А не жалко Сашкину сестру, погребенную под завалами с двумя детьми заживо?.. Не жалко изувеченных младенцев?.. Своих родителей не жалко?.. Или забыла?

На меня будто вылили ведро холодной воды. Я не понимала, чем я его разозлила. В такие минуты он был жесток и мог хлестнуть по самому больному месту, как плетью. Я стояла, ошарашенная и пристыженная, чувствуя, как мои глаза наполняются влагой. Он, наверное, был прав. Но родителей-то зачем припомнил?

Понимая, что хватил через край, Михаил примирительно пояснил:

– Это не пленный. Это захваченный. Отпустить я его не мог.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла к машине. Вслед услышала презрительное: «Кисельная барышня». Очертания тропинки становились нечеткими, расплывчатыми, глаза туманились.

Мне было очень обидно, ведь он даже не попытался меня понять. Не фашиста мне было жалко, нет. Мне было неясно, за что он заплатил секретной информацией, если не за свою жизнь? Ведь Михаил всегда слово держал…

Вскоре появился и он сам, как ни в чём не бывало сел за руль, выжал сцепление и нажал на газ. Какое-то время мы ехали молча. Наконец, он начал миролюбивым голосом:

– Извини за грубость. У меня нервы натянуты, как струна. Пойми, если задание не выполним, всем троим аукнется. Наташенька, ты же всегда меня прощаешь.

Он пытался заглянуть мне в глаза с такой подкупающей виноватой улыбкой, что я не могла не оттаять. Но сразу сдаваться не собиралась:

– Что ты ему сказал?

Михаил со вздохом отвел глаза в сторону:

– Что у него жена красивая.

– Ну и что?

– А то, глупыш. Власть над чужой женщиной унижает того, кому она принадлежит. Этим искусно пользуются при допросах: жена, невеста разыгрываются как козырная карта. Тебя привязывают к стулу, и начинается «спектакль». Я всего лишь применил жандармский трюк.

– Это не трюк. Это подлость! – мне не хватало воздуха от возмущения.

– А это не подлость?

Держа руль левой рукой, правой он вынул из внутреннего кармана те самые отобранные фотографии и бросил мне на колени, предоставив возможность решать самой, смотреть их или нет.

Предчувствуя что-то недоброе, я стала медленно перебирать фотографии. На них были пленные, убитые, истерзанные люди. Как это ни ужасно, но постепенно к смерти начинаешь привыкать, и она становится страшным, но обыденным явлением.

И вдруг я наткнулась на снимок, от которого всё похолодело внутри.

– Что это?

Михаил мельком глянул и на удивление спокойно ответил:

– Это жестокая реальность оккупации. Я не сказки тебе рассказывал той ночью, когда мы познакомились.

От этих воспоминаний нервный холодок пробежал у меня по спине. А ведь тогда меня и пальцем никто не тронул. А тут такое…

Я с болью всматривалась в молодое измученное лицо. Женщина сидела прямо на земле. На ней совсем не было одежды. Она пыталась как-то закрыться от объектива, скрестив на груди руки. Этот взгляд… Его невозможно забыть. Лучше пусть сожгут, чем так… А рядом спокойно ходили немцы.

Внезапно мне захотелось, чтобы те, кто был причастен к этому, очень страдали. Я перевела недоуменный взгляд на его лицо. Странно, он взорвался от моих наивных слов, а сейчас оставался невозмутимым. Неужели привык?

– И много… «таких»? – Я понимала, что если бы не он, сама бы оказалась в «таких».

Михаил отвечать не торопился. Он аккуратно вел машину, старательно объезжая все выбоины на дороге.

– Кто ж их считает, когда живьём целые деревни выжигают, забивают младенцами колодцы. Погоди, скоро за всех посчитаемся, и немки попляшут.

В его глазах мелькнул недобрый огонек. Я поняла это по-своему и осторожно спросила:

– Вы тоже будете с ними… так?

– Если око за око – Германии каюк, – философски заметил он равнодушным голосом. – Дались тебе эти немцы.

Он опять меня не понял. Немцы меня не интересовали. Сама мысль о том, что русские солдаты могут хоть как-то уподобиться врагу, пусть даже на его территории, была ошеломляющей.

– Да я не о них, я о наших…

– Не понял. – Он оторвал взгляд от дороги.

Я торопливо и сбивчиво объяснила:

– Мне всегда казалось, что наших солдат больше победа интересует, чем трофеи.

Михаил улыбнулся снисходительно. Он, конечно же, понял, о каких трофеях я говорю.

– Вот ты о чем. Ты правильно думаешь. Но… В любом подразделении хоть одна шкура да найдется, ведь вся страна под ружьём. Природа у всех одна, а тормоза разные. Не исключено, что кто-то может сорваться – слишком много нам нагадили. – Он прибавил газ, и машина резко дернулась и