До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– А ты жди, жди, – продолжал Сашка. – Вот возьму и сам к Наталье посватаюсь, раз ты не хочешь. А тебя в крестные позову.

– Только попробуй. – В голосе Михаила послышалась угроза. – Я тебе тогда руки и ноги местами поменяю, будешь всю жизнь по выставкам путешествовать как неудачный продукт эволюции.

Я испугалась: а вдруг подерутся, и уже свесила ноги с кровати, чтобы вмешаться, но голос Сашки остался невозмутимым.

– Ты мне не угрожай. Драться и я умею. Только скоро здесь будут наши. Опять проворонишь невесту.

– Это запрещённый прием.

– У тебя учусь. Ладно, пошли. Но я тебя предупредил.

Они ушли, а я долго думала над тем, что слышала. Михаил почти признался, что любит. Но не мне, а Сашке. А я могу до конца войны не услышать этих слов. Как будто это военная тайна. Или опять проверка на крепость.

…Утром я проснулась с необъяснимым ощущением счастья: у меня на подушке лежали цветы, маленькие белые звездочки на тонких стебельках-лучиках.

День рождения

Худощавый немец сидел в парке на соседней скамье напротив, вытянув длинные ноги, и щурился из-под очков, как кот на солнышке. Он крошил воробьям краюху хлеба и с удовольствием наблюдал, как те склевывают богатое угощение. А неподалеку стоял и завороженно смотрел на птичий пир голодными глазами мальчишка лет десяти. Заметив это, немец протянул в его сторону хлеб и поманил, как собаку. Мальчишка сглотнул слюну, но не двинулся с места. Тогда немец, театрально пожав плечами, стал опять сыпать крошки на дорогу. Он несколько раз то протягивал мальчику хлеб, то бросал его птицам и заразительно смеялся.

– Ах ты, сволочь долговязая! – вскипел Михаил, наблюдавший за этой сценой. – Наш хлеб ешь да ещё издеваешься! Сейчас ты у меня попляшешь.

Поднявшись со скамьи, где мы с ним сидели, он быстрым шагом направился к «хлебосольному» фашисту. Еще не успев поравняться с ним, Михаил так наорал за незастегнутую пуговицу, плохо затянутый ремень и грязные сапоги, что тот, выронив хлеб, подскочил, как ужаленный, и, стоя навытяжку, часто моргал белесыми ресницами. Я заметила довольную улыбку у мальчишки, который спрятался за дерево и продолжал наблюдать.

Вдруг Михаил что-то очень тихо сказал, так, что я не расслышала, и немец чуть ли не бегом направился к выходу из парка, на ходу расталкивая прохожих.

– Чем это ты его так напугал? – поинтересовалась я, когда Михаил снова присел рядом.

– Что я – русский разведчик, – шепнул он мне на ухо.

– Не болтай.

– Угу, – настойчиво подтвердил он.

Когда мы обернулись, не было ни воробьев, ни мальчишки, ни хлеба. Михаил был удовлетворен.

– Пойдём погуляем? – предложил он. – Такой вечер пропадает, а до конца войны я совершенно свободен.

Я согласно поднялась со скамейки. Мне тоже очень не хотелось идти домой. Мы неторопливо брели по узким малолюдным улицам. Молодые листочки деревьев вздрагивали от дуновения ветра. Михаил держал меня за руку, «чтобы не потерялась». Раньше я считала, что если ничего не происходит, то дни проходят скучно. Сейчас я радовалась каждому такому дню. Вот и сегодня тоже ничего не происходит. Просто мы идем вдвоем и молчим.

Мимо нас прошёл один человек, второй, третий. Куда это они? Здесь и днем-то мало кто появляется, а сейчас уже темнеет. Мы, не сговариваясь, переглянулись. Михаил кивком головы как бы спросил: «Пойдём посмотрим?» Я утвердительно кивнула в ответ.

Через несколько минут мы перебрались через шаткий дощатый мостик, и нашему взору открылась чудная картина. Между трех невысоких холмов на обрывистом берегу реки стояла деревянная церквушка. Она была такая маленькая, что не могла вместить всех желающих, поэтому люди стояли вокруг неё плотным кольцом, держа в руках зажженные свечи.

Это было так красиво и необычно, будто не огоньки свеч, а людские души трепетали от молитвенных песнопений, доносившихся из храма.

Я вспомнила удивительную историю этой церкви, рассказанную мне тёткой. Обычно храмы строили на возвышенных местах, выбирали лучшие земли. А эта церквушка была как бы спрятана с трех сторон от чужих глаз. Здесь на отшибе давно-давно жил отшельник монах. Он был человек простой, но большой молитвенник. К нему часто приходили люди: кто с просьбой помолиться, кто за советом. Только, говорят, советовать он не любил. Придет к нему человек с вопросом, а монах – давай, мол, сначала посидим да вместе подумаем. И сидит молчит – молится про себя. А человек подождет-подождет да и пойдет домой ни с чем. Потом спустя время вернется и благодарит, что всё у него устроилось. А монах улыбнется смущённо и скажет, что он здесь и ни при чем вовсе. Как пришла пора ему умирать, стали люди спрашивать, что делать-то теперь. А он опять улыбнулся и отвечает им: «А вы постройте здесь церквушку малюсенькую да деревянненькую. Она дольше каменных тут простоит». Так и сделали. Не обманул монах. Когда после революции взрывали каменные храмы в городе, про эту словно забыли. Стоит она себе на отшибе, неприметная, маленькая. Только крест с неё сняли, обезглавили будто. Поговаривали люди, что в ветреную погоду слышали здесь странные звуки: то ли шпиль от креста раскачивается, то ли стонет кто, будто душа монаха убиенных за веру собратьев оплакивает.

Когда немцы в город пришли, народ стал батюшку подбивать: поди да проси, чтобы церковь открыли. Так насели, что собрал священник делегацию из старых прихожан, попрощался с семьей и пошёл в комендатуру. Полицаи их побили и заперли в подвал. А главный немец велел выпустить и подписал разрешение на открытие храма и ведение службы. Пусть, говорит, молятся, мы, немцы, тоже христиане, только католики. Но всё же приказал на время служб караулы выставлять, чтобы не было беспорядков и призывов к восстанию.

Народ обрадовался единственной отдушине и стал иконы нести, попрятанные после разграбления других церквей. И набралось их столько, что девать было уже некуда. Тогда священник велел часть икон спрятать в надежде, что если уж фашисты разрешили службу вести, то наши тоже, поди, одумаются. Глядишь, и другие церкви восстановят. Вот тогда иконы и понадобятся.

Я смотрела на это море из живых трепещущих огоньков не отрываясь. Мне показалось, что мои родители тоже там, аж сердце защемило. Я понимала, что быть этого не может, но до сих пор не могла поверить, что они исчезли навсегда.

– Можно я ненадолго? Туда? – спросила я прерывающимся голосом.

Горло у меня пересохло, потому что боялась, что Михаил мне не разрешит, а я потом всю жизнь буду об этом жалеть. Но