До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Попробую сама, – ответила ему, хотя с удовольствием сейчас забралась бы к нему на руки.

– Что он хотел? – осторожно поинтересовался Михаил.

– Чтобы я на тебя написала донос.

– Да-а… – озадаченно протянул Михаил. – Этот парень далеко пойдет, пока кирпич на голову не упадет. А об этом я лично позабочусь.

Вскарабкавшись наверх, я почувствовала ужасную слабость. Дыхание было частым и неровным, будто бы до сих пор кто-то пережимал мне горло. Заметив неподалеку поваленное дерево, я предложила:

– Давай посидим немного, а то голова что-то кружится.

– Да, конечно, – спохватился он. – Я и сам хотел предложить.

Подыскав подходящее место, Михаил посадил меня, облокотив на большую изогнутую ветку. Получилось что-то вроде бревна со спинкой. Ветерок приятно обдувал лицо. Я старалась глубоко вдыхать свежий вечерний воздух, чтобы набраться сил.

– Честно говоря, я очень испугался, когда ты крикнула, – признался Михаил. – Всё, думаю, загубят мою Наташку. – Он полез за портсигаром. – Я покурю? Переволновался всё-таки.

Я не стала возражать, тем более что мне очень понравилось слово «мою». Он присел рядом с подветренной стороны, чтобы дым не попадал мне в лицо, и продолжал:

– Этот человек очень опасен. В сорок третьем он попал под трибунал за дезертирство и был приговорён к расстрелу. Но его вместе с конвоем захватили немцы. И предложили жизнь за небольшую услугу: расстрелять группу пленных, которые отказались на них работать. Он вместе с дружком согласился и, когда уже половину положили, увидел отца…

– И что?

– Крикнул: «Батя, прости!» – и продолжал стрелять. А знаешь, как совесть успокоил? Зажмурился!

У меня в голове не укладывалось то, что я сейчас слышала. Неужели собственная жизнь может быть дороже отца?

– Это страх за свою шкуру, – пояснил Михаил. – Убив отца, он переступил последнюю черту, которая отделяет человека от животного. Зря ты помешала его убрать. Он тебя не пожалеет.

Огонек сигареты осветил его четкий профиль. Я заметила досаду на его лице и попробовала объяснить своё заступничество.

– Поступай, как решишь. Но только не здесь. Здесь церковь…

– Понимаю, – вздохнул Михаил. – У тебя сегодня праздник. Что-то вроде дня рождения. У меня тоже так было. – Он помолчал. – Были мы как-то на задании. Впустую тогда проходили и ничего не нашли. А я нашёл. Себя нашёл. Всего в километре от наших позиций церковь стояла заброшенная: вся загаженная, поруганная, без крестов, колокола сняты, иконы вывезены, фрески испорчены. Зашёл я в это страшное и святое место, и мысль меня обожгла: ведь не фашисты это сделали, а мы. Мы сами.

– Да мы тогда маленькими были. Разве мы разрушали?

– Все хороши: кто камень бросил, кто кивнул, а кто просто промолчал. А внутри разве наши храмы не разрушены? Одни дыры, через которые ветер новых идей гуляет. Одни только стены остались. Стою я с этими мятущимися мыслями, и так на душе тоскливо стало, муторно – хоть волком вой. Глядь – крестик на веревочке, прямо у сапог моих лежит. Кто-то бросил. Взял я его, а он весь сияет, будто кто фонариком светит. Я даже оглянулся по сторонам. Никого. Не пойму: откуда свет? Поднял голову, а там, через дыру в крыше, луч пробивается и прямо на меня светит. И показалось мне (только не смейся), что это Бог на меня смотрит. И не строго, как того заслуживаю, а с любовью. И так спокойно стало, тихо на сердце. Как будто день рождения души справил.

Мы ещё долго сидели и молча смотрели туда, где стояла отгороженная холмами маленькая деревянная церковка.

«До последнего часа»

За последнее время я сильно сдружилась с Танюхой. Всегда серьёзная, она улыбалась редко. Её большие спокойные глаза хранили какую-то тайну. Трудно найти девушку добрее и самоотверженнее, чем она. Наверное, вся положенная ей красота, не доставшаяся телу, перешла на душу, сделав её прекрасной. Она всегда сдавала кровь для раненых, а потом сама страдала от анемии, временами падая в обморок. Для немцев не сдаёт, ссылаясь на какую-то редкую болезнь. Говорят, она после бомбёжки парнишку из огня вытащила (совсем как у Некрасова: «в горящую избу войдёт»). Успела в последний момент: крыша рухнула, и горящая балка ударила её по плечу, оставив бугристый безобразный шрам на плече, когда-то наспех стянутый грубым неаккуратным швом. Теперь спасённый малыш живёт с ней и называет её мамой.

Тане поставили дополнительную смену в ночь, и я согласилась посидеть с её мальчиком. Она жила в небольшом стареньком домишке с высоким фундаментом напротив железнодорожного полотна. Из-за низеньких домов противоположной стороны улицы было прекрасно видно, какие составы следуют и в каком направлении. Вечерами здесь из-за стука колёс, наверное, уснуть с непривычки трудновато, лежишь, как в люльке, от вибрации груженых составов, но труднее выбрать наблюдательный пункт лучше, чем этот: пьёшь чаёк за столом и ведёшь наблюдение.

Пока Татьяна грела чайник, я смотрела, как трёхлетний хорошенький карапуз, совсем не похожий на «маму», возится по полу с машиной – обыкновенным оструганным бруском – и сосредоточенно тарахтит себе под нос «бджи-бджи». А её взгляд, касаясь детской фигурки, светится любовью. Надо же, чужой ребёнок, а от одного его «мама, посмотли» лицо Татьяны озаряется счастливой улыбкой.

– Меня зовут Наташа, а как тебя зовут, карапуз? – начала знакомиться я.

Он недовольно засопел:

– Я не калапуз, я Макалка.

– Макарушка, принеси тёте стульчик, – попросила Татьяна.

Макарка сбегал на кухню и принёс облезлый, но вполне добротный табурет:

– Садись, Натаса.

Татьяна руками всплеснула:

– Сынок, что ж ты страсть такую притащил? На-ка подстели. – И она протянула мне сшитую из ярких лоскутков подушечку.

Мы вдвоём пили чай, заваренный на травах, а Макарка старался поймать ладошками струящийся из окна луч. «Поймает», сожмёт в кулачок и довольный отходит в сторонку. Начинает разжимать пальчики потихоньку, осторожно… глядь! – а там ничего нет. Вытаращит удивлённо глазёнки и упрямо начинает всё с начала.

Не успели мы допить чай, как осторожно постучали в окно. Татьяна резко встала:

– Я сейчас. Сидите здесь и не выходите из комнаты. А Макарушке пора спать, – ласково добавила она, потрепав вихры малыша.

Стук повторился. Она торопливо вышла, плотно затворив за собой дверь. Макарка было направился следом:

– Это, навейное, дядя Миса плишёл. Он мне консеты носит.

Но я его подхватила на руки и, прижав к себе, понесла в кроватку, приговаривая:

– Все птички спят, мышки спят, и Макарке надо спать.

– И Макалке надо спать, – сонно согласился он.

Пока я его раздевала и укладывала, в прихожей послышались приглушённые голоса:

– Давно вас не было, –