До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Конечно, иди. Я подожду.

– А хочешь со мной?

– Что ты? Мне же нельзя. От меня сразу все разбегутся. Или ещё хуже – побьют, – усмехнулся он с грустью.

Я живо представила себе, как всколыхнется море тёмных платочков, когда к ним подойдет человек в фашистском мундире.

Михаил устроился на выступающем из-под земли толстом корне дуба, раскинувшегося на вершине холма, и изобразил поторапливающий жест рукой: «давай-давай».

Я поспешила вниз, торопливо проскочила полицейский патруль и слилась с толпой. Я хотела тихонько спросить, какой сегодня праздник, и легонько тронула за рукав стоящую впереди меня высокую женщину в старой вытянувшейся вязаной кофте и чёрном платке:

– Тетенька, скажите…

– Ты меня ещё бабушкой назови, – резко перебила она и слегка повернула голову в мою сторону.

– Ой, извините, – смутилась я, увидев молодое ещё, но как бы поблекшее лицо. – Я думала…

– Пришла молиться, стой и другим не мешай, – сердито отрезала она.

После таких слов я совсем растерялась. Как же так? Я думала, что в церкви увижу добрые участливые лица, а сразу же получила замечание. Я уже повернулась, чтобы уйти, но меня остановила другая, пожилая женщина.

– Куда ты, милая? Ты на Шурку-то не серчай. Она неплохая. Мужа вот у неё убили, да ребёнок пропал во время бомбёжки. Вот она и суровая. Раньше-то она всё больше на танцы ходила да в кино. А сейчас, видишь, куда жизнь привела, – старушка зашептала тише, – надеется своего ребёночка найти.

Чёрный платок на Шурке колыхнулся и опять замер. Наверное, она всё слышала, но не подала виду.

Старушка перекрестилась и опять зашептала:

– У меня самой трое сынков на фронте. Не знаю, живы аль нет. Вот молюсь за них. Мне одна сказала, что много слишком прошу у Бога за троих-то. Проси, говорит, за кого-нибудь одного. А как же средь них выберу-то? Они ж мне все родные, – у старушки слёзы навернулись на глаза, она отерла их концами платка. – А ты как думаешь, не много это, за троих-то просить?

Я обратила внимание, что платок у неё на голове был тёмный, но не чёрный, как у Шуры. Писем от сыновей давно не было, но не было и похоронок. Поэтому она верила, что они ещё живы.

– Просите, бабушка, за троих. Может, они все и вернутся.

Старушка в ответ обрадованно закивала. Видимо, я сказала ей то, что она надеялась услышать. Мне тоже захотелось поделиться своим горем:

– А у меня родители погибли, мне просить не за кого.

Старушка сразу оживилась и ласково зачастила:

– И-и, милая, как же не за кого? А сама-то ты не человек что ли? Гляди, какая молоденькая. Как бы в Германию эту проклятущую не угнали, – лицо её посуровело, она неизвестно кому погрозила кулаком. – Одной-то, небось, тяжко. Хочешь, ко мне иди. Я, если что, тебя спрячу.

Черный платок впереди опять колыхнулся, и Шура, повернув голову вполоборота, предложила:

– У меня ей лучше будет. Иди, хочешь, ко мне.

То ли от воспоминаний о родителях, то ли оттого, что две совсем незнакомые женщины предложили мне свой кров, у меня из глаз выступили слёзы и покатились по щекам. Старушка тоже стала утирать глаза концами платка, а у Шуры вздрагивали плечи. Она передала мне свечку:

– Возьми, у меня ещё есть. Помолись за моего сыночка Гришеньку.

Голос у неё на последних словах дрогнул, и плечи затряслись в беззвучном рыдании.

Мы стояли и тихонько плакали втроем каждый о своем горе. За несколько минут мы стали настолько ближе, что даже не знаю, за кого я больше просила: за себя, за троих сыновей старушки или за пропавшего Гришеньку, которого никогда не видела.

Совсем стемнело. Одинокий керосиновый фонарь из допотопных времен освещал церквушку снаружи. А она величественно возвышалась, как одинокая мачта корабля в открытом море. Было так тихо и хорошо! Только едва различимые слова с клироса певуче врывались в душу. Мной владели непонятные чувства: то хотелось плакать, то радоваться чему-то необъяснимому, то эти два желания смешивались друг с другом. А потом внутри всё как-то разом успокоилось. Я будто попала в совершенно другой мир, где были покой и отрешенность. И больше ничего не нужно, кроме этого доселе неизвестного мне чувства тихой радости.

Я постояла ещё немного, чтобы впитать в себя это блаженство, и стала осторожно протискиваться сквозь толпу, чтобы уйти. Я неторопливо поднималась по склону холма и думала, как бы рассказать Михаилу о том, что я сейчас чувствую.

Вдруг чьи-то холодные пальцы больно сдавили мне горло. Я судорожно хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, но всё равно продолжала задыхаться. Обеими руками я попыталась разжать пальцы, сдавившие мне горло, но безуспешно.

– Наконец-то я тебя нашёл, – услышала я над самым ухом злорадный шёпот.

Я узнала бы этот голос из тысячи. Это был тот самый полицейский, которого я ударила, пытаясь убежать от патруля. Почему он появился именно сейчас, когда было так хорошо? Он всё испортил!

Мне было так жалко терять то ощущение покоя, полученное во время службы, и возвращаться в тревожное настоящее, что я перестала сопротивляться.

Полицай подумал, что я теряю сознание:

– Эй, эй! Ты смотри, не подохни раньше времени. Я слишком долго тебя караулил.

Он развернул меня к себе лицом и на мгновение ослабил пальцы на шее. Воспользовавшись этим, я успела вдохнуть и вскрикнуть. Он тут же одной рукой зажал мне рот, а другой продолжал держать горло, но так, чтобы я могла дышать.

– Кого ты зовешь, дурёха? Ты пришла одна, я это видел, – прошипел он с явным удовольствием. – Сейчас мы сначала пойдём в участок, где ты дашь показания на своего…

Он не успел договорить. Сильный удар кулаком обрушился на его голову. Он выпустил меня из рук, и я осела на землю. Какое счастье, что Михаил, услышав крик, подоспел мне на помощь. Сказать, что дальше была драка, нельзя. Михаил его просто избивал. Я не могла на это смотреть. Перед глазами мелькали огоньки свеч, церквушка и искаженное болью и дикой злобой лицо полицейского. Сквозь душивший меня кашель я попросила:

– Только не здесь. Очень прошу.

Михаил прекратил избиение и, схватив полицая за грудки, с угрозой в голосе заявил:

– Если ты ещё раз с ней хотя бы по одной улице пройдешь, я тебя наизнанку выверну и вместо пододеяльника на веревке повешу. Усёк?

Тот кивнул и, не веря в своё освобождение, спешно отполз на четвереньках и исчез в темноте.

– Идти сама сможешь? – заботливо спросил Михаил и подал