До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Ей ответил очень знакомый баритон:

– Я ненадолго заскочил. Ногу зацепил по старому шраму. Болит здорово. Не посмотришь?

Скрипнули старые половицы, и по шагам я определила, что прошли в кухню. Я уложила малыша на кровать, и он засопел, даже не потребовав колыбельной. Осторожно расцеловав его упругие розовые щёчки и маленькие смешные ладошки, я задумалась: кто же из моих знакомых пришёл? Кухню от комнаты отделяла тонкая дощатая перегородка, поэтому при желании можно было всё услышать.

– У вас же самого дома медик.

– Да я тут мимо шёл, – не совсем уверенно пояснил мужской голос, – решил зайти… вдруг что-то серьёзное и дорога каждая минута.

– Ничего опасного нет, но надо обрабатывать, а то заражение может пойти.

– Неужели так страшно? Или пугаешь, красавица?

– Я давно хотела спросить, – еле слышно прозвучал Танин голос, – почему вы меня так называете? Какая из меня красавица, я же…

– Самая настоящая, – уверил Михаил со всей серьёзностью. – Я бы на тебе с удовольствием женился, только ты не согласишься.

– А вы… попробуйте.

Вот и открылась тайна Таниных глаз. У меня в голове мелькнула невероятная догадка. Я припомнила, что Татьяна при моём появлении перевернула обратной стороной какую-то карточку. Я подскочила к серванту. Так и есть: с фотографии в форме немецкого офицера вполоборота смотрел… Михаил. Я неловко положила карточку на место и задела рукой посуду. Одна чашечка накренилась, предательски шлёпнулась на пол и разлетелась вдребезги, предупредив всех о моём присутствии.

– Кто у тебя? – встревожился Михаил, это был, конечно же, он.

– Свои.

Собирая с пола осколки, я думала, почему он пришёл за помощью к Татьяне, а не ко мне. В голову лезли разные мысли, кроме той, что он просто меня постеснялся.

Голоса за перегородкой стали тише.

– Я тебя не достоин… – И вдруг запричитал: – Что ж ты со мной делаешь? Жжёт же…

– А вы терпите. До свадьбы заживёт.

– И даже не уговаривай, – сцепив зубы, отшучивался Михаил. – Я передумал. Ты же знаешь все мои слабые места. Ткнёшь – и мне капут. Погоди, для твоего мальца такого отца сосватаю, будешь мне поклоны бить до пенсии.

– Уж не генерала ли? – грустно отозвалась девушка.

– И даже не мечтай. Они все старые. Имя твоего жениха – Николай. Смотри, не вздумай отказать. Обижусь. А теперь к делу. У меня мало времени.

К моему удивлению, Татьяна стала бойко перечислять количество и направление движения составов. Значит, она знает, кто такой Михаил, и тоже работает на него.

– Теперь главное, – взволнованно продолжала она. – Я случайно видела, как связник встречался с немецким офицером и сказал ему, что пойдёт передавать сведения в партизанский секрет. Они о чём-то ещё поговорили, офицер похлопал его по плечу и сказал, что операция назначена на шесть вечера на послезавтра. То есть уже на завтра.

– А потом они дождутся, когда за письмом придут, и под пытками выжмут расположение отряда. Понятно. Приметы?

– Его фамилия Долматов. Обычный такой… У него уже полугодовалый ребёнок есть…

– Да-а… Ребёнок – шикарная примета, – язвительно заметил Михаил. – Это очень поможет в опознании. Он его с собой принесёт?

Я представила, как Таня покраснела от этих слов до корней волос. Ничего-ничего, и со мной такое не раз бывало.

– Не обижайся. Это я так, – миролюбиво добавил он. – Признаться, хотел у тебя заночевать, а придётся топать на квартиру. Заодно и тебя провожу.

Они ушли, а я прилегла рядом с Макаркой. Я тихонько гладила его светлую головку и по-хорошему завидовала Татьяне.

Я люблю топить печку. Особенно когда вокруг темно, а ты сидишь и смотришь через открытую дверку, как колышется огненно-рыжее одеяло на раскалённых угольях, или слушаешь, как приятно потрескивают берёзовые поленья (непременно хочется, чтобы берёзовые), гудит, поднимаясь вверх, нагретый воздух. В детстве, когда гостила у бабушки в деревне, я представляла себя сталеваром у мартеновской печи. Бывало, пошевелишь кочергой угли, они накалятся и ещё ярче вспыхнут, а искры от разбивающего удара брызнут в разные стороны. А если непрошеный уголёк резво выпрыгнет на металлическую пластину, шутливо погрожу ему: «А ну-ка, дружок, полезай назад, а не то натворишь беды на полдеревни», – и, подцепив кочергой, проворно отправляю его в раскрытое печное жерло.

Вот и сейчас, вернувшись домой рано утром, когда ещё совсем серо, сразу занялась печкой. Надо подтопить, а то холодновато что-то, особенно по утрам. Нагнувшись, я стала собирать мелкие щепочки, чтобы кинуть их в печь, и вдруг заметила начищенные до блеска хромовые офицерские сапоги. «Пожалуй, надо убрать, а то покоробятся от жара, – подумала я и, протянув руку, безуспешно попыталась сдвинуть их с места. – Тяжеленные-то какие! Гранаты, что ли, там прячут?» И вдруг со стороны сапог, вернее, сверху послышалось:

– Ты встать не можешь или уронить меня пытаешься? Ты меня пугаешь, милочка.

И тут я поняла, что сапоги были не одни, а с хозяином. По голосу было ясно, что «сейчас начнётся…».

Михаил, опустившись на корточки так, что его лицо оказалось напротив моего, упёрся в меня ироничным взглядом и «заботливо» поинтересовался:

– Я, конечно, не мама, чтобы быть в курсе твоей личной жизни, но всё же просвети, где, а главное, с кем ты ночь коротала?

Я чуть не задохнулась от возмущения, но сдержалась. Он-то мне не собирался рассказывать, что был у Татьяны, а меня подозревает в каких-то гнусностях.

– Доброе утро, – сладко зевнув, поздоровался Сашка и ловко спрыгнул с печки. – А ты где была-то?

– Хмурое утро будет точнее, – поправил Михаил. – Нет, лучше, как у Пушкина: три дня купеческая дочь Наташа пропадала, – процитировал он пафосно.

– Я знаю Долматова в лицо, – неожиданно для всех призналась я.

Михаил театрально всплеснул руками, поднимаясь в полный рост:

– Мата Хари[4]! Я потрясён! По поводу ночлега вопросов нет. Но, – в голосе у него появился интерес, – может, ты и дорогу в отряд знаешь?

– Знаю.

– И на карте показать можешь?

– Провести могу, а в картах я не очень…

Сашка нетерпеливо гремел посудой, пытаясь отыскать что-нибудь съедобное. Наконец, в одной из кастрюль он обнаружил уцелевшую гречневую кашу и, звучно скрябая ложкой по дну, переспросил с набитым ртом:

– А что это ты её какой-то харей обозвал?

– Неподражаемо! – воскликнул Михаил то ли по поводу неумеренного аппетита, то ли о незнании звёзд мирового шпионажа.

– Я просто умираю с голода! – по-своему понял его Сашка.

– С таким зверским аппетитом мы к тебе не скоро на поминки попадём.

– Чё сразу поминки? – запротестовал Сашка. – Надо по-человечески: сначала свадьба, потом крестины, потом…

– Потом золотая свадьба и столетний юбилей, – передразнил Михаил и