До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– За мной взвод по пятам идёт, д-дорогу з-замечает, – начал заикаться от волнения Долматов, – а чего обер-л-лейтенант п-передать велел?

Михаил положил ему руку на плечо и добродушно сообщил:

– А чтобы ты, гад, свою Родину любил, а не чужую. Понял?

– Н-нет, – тихо уронил Долматов, безнадёжно пытаясь освободиться.

– Жаль, – посетовал Михаил. – А я так надеялся.

Послышался противный хруст шейных позвонков, и парень замертво рухнул на тропинку. Сашка выскочил из укрытия и проворно затащил тело в кусты.

– Разомнёмся, Санёк?

– Можно, – без особого энтузиазма согласился Сашка, после недавнего разговора ему не хотелось никого убивать.

Они скрылись за высокими кустами, смешанными с молодой порослью. Вскоре показались немцы. Шли осторожно, на некотором расстоянии друг от друга, держа оружие наперевес. Я наблюдала из своего укрытия, как непрошеные гости постепенно исчезали из вида, поверженные внезапным нападением сзади. Я впервые видела своих жильцов в «деле». Всё было сделано тихо и быстро.

Вскоре появились ещё человек двадцать фрицев. В ход уже пошли автоматы. Фашисты были в замешательстве: в них стреляли из укрытия с разных сторон, причём нападавшие так быстро меняли огневые позиции, что создавалось ощущение окружения. Через несколько минут наступила тишина. Михаил, тщательно оглядывая поляну, усеянную немецкими трупами, обронил:

– Санёк, а, похоже, мы квалификацию не потеряли. Как думаешь? – И впервые за весь день улыбнулся.

Сколько же они немцев за раз уложили? А сколько тогда всего на их счету?

– Расходимся по одному, – коротко скомандовал Михаил. – Вы встречаетесь на площади. Особо впечатлительным особам просьба проходить там с опущенной головой, – и выразительно посмотрел на меня.

На опушке мы разошлись.

Я пошла мимо деревянной церковки, той самой, в которой недавно была на службе и чуть не погибла. Вот и колоколенка, небольшой ухоженный садик, батюшкин дом с весёлыми наличниками… Сама не знаю, как я очутилась на высоком крыльце и постучала. Наверное, невольно подслушанный разговор открыл мне глаза на многое, но вопросов стало ещё больше.

За дверью кто-то пытался сыграть «Из-за острова на стрежень…», но балалайка только звучно вздыхала и никак не хотела выпускать Стеньку Разина «на простор речной волны». Я постучала настойчивее. Музыкальные упражнения стихли, и в дверь просунулась кудлатая рыжая голова парнишки лет восьми. Он окинул меня взглядом и поинтересовался:

– Вам чего?

– Мне бы батюшку, – тихо ответила я, подавляя желание оглянуться, чтобы убедиться, что меня никто не видит.

– Подождите туточки, я спрошу, примет ли он, – с напускной важностью сказал он и скрылся за дверью.

Я осталась у порога. Через неплотно закрытую дверь донеслось укоризненное:

– Ах ты, Васятка, что ж ты людей на улице держишь? Барствуешь, милок. Нехорошо это. Зови ж скорей в дом.

Васятка распахнул передо мной дверь, глянул виновато и, опустив глаза, пригласил:

– Что ж вы стоите? Проходите, батюшка дома. Можете не разуваться, у нас не метёно.

Я очутилась в просто обставленной комнате. Домотканые половички на полу, вышитые петушками занавески на окнах, небольшие подоконники уставлены цветами в обшитых пёстрой тканью горшочках и много фотографий священников по стенам. За большим круглым обшарпанным столом сидел человек с изрядно поседевшей бородой и подшивал кирзовый сапог. Он был одет в чистенькую телогрейку, старенькие брюки в мелкую полоску, стоптанные валенки и совсем не походил на священника.

– Мне бы к батюшке… – неуверенно начала я.

– Так это я и есть, – взглянул он из-под очков и, заметив мой недоумённый взгляд, пояснил: – Ноги я в советском лагере застудил, когда осенью по реке лес сплавлял, вот и приходится теперь в валенках обретаться.

Он отложил шитьё и внимательно смотрел на меня. А я совсем не ожидала, что священник может походить на обычного человека и быть таким простым в обращении, а ещё никак не думала, что батюшки чинят себе сапоги и сплавляют лес по реке.

Видя мою растерянность, он добавил:

– Не бойся, дочка, Бог есть любовь. Что за нужда тебя привела?

– А любить сейчас разве можно? – доверчиво спросила я. – Война ведь кругом…

– Это каменное сердце любви не знает, а живое всегда к любви стремится. Что же плохого в этом? Если за любовь свою не стыдно перед иконами помолиться, то это любовь хорошая, – и понимающе улыбнулся. – Как имя жениха твоего?

Я виновато пожала плечами:

– Не знаю.

Он вздохнул:

– Господь всех честных воинов имена ведает. Молись и верь. И вернётся.

Я поклонилась ему и, попрощавшись, вышла, успев заметить, что он, сложив особым образом пальцы правой руки, перекрестил на дорогу.

Мне всё казалось теперь простым и понятным. «Живое сердце всегда к любви стремится». А у меня было оно живое и тянулось к любви изо всех сил. Я любила Михаила, Сашку, Танюху с Макаркой, Иринку и всех советских воинов без исключения.

Я благополучно добралась до площади и стала искать Сашку. И вдруг натолкнулась взглядом на знакомые красные туфли с оторванным бантиком на правой ноге. Только они занимали странное положение: не как у всех на земле, а висели в воздухе. Я медленно подняла голову и ужаснулась. То, что на виселице была именно Танюха, можно узнать только по туфелькам и шраму на плече, который багровел из-под разорванного платья. На груди повешенной висела табличка с надписью «ОНА УБИЛА ОФИЦЕРА». Я чуть не вскрикнула. Очень трудно опознать в этом избитом до синевы теле молодую девушку. Подоспевший Сашка так сильно сжал мне руку, что я от боли закусила губу.

– Не смотри, – властно приказал он.

Я представила, что Макарка второй раз потерял маму, как он мечется по дому, зовёт её, плачет навзрыд, и комок подкатил к горлу.

Группа «Север» выходит на связь

Михаил заболел. Даже по внешнему виду можно было определить: тридцать восемь не меньше. Как бывает обидно, когда то, на что ты потратил столько сил и блестяще реализовал самые рискованные планы, на деле оказывается пустой тратой времени. Просто руки опускаются: два раза везти не может.

Михаил в который раз перечитал радиограмму и обреченно вздохнул – вычеркнуть ничего было нельзя:

– Сколько тебе потребуется? – спросил он Сашку.

Окинув опытным глазом шифрограмму, тот категорично произнес:

– Не менее двадцати пяти минут.

– Быстрее не можешь?

– Могу. Но это будет воспринято там, – он многозначительно поднял указательный палец, – как работа под контролем. Я не должен менять свой почерк.

Михаил ходил по комнате, засунув руки в карманы, напряженно ища выход.

– А если передачу осуществлять с двух разных мест с перерывом? – Он остановился посередине комнаты. – Навести на ложный след – пусть думают, что