До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Сашка наморщил лоб, прикидывая в уме возможные варианты:

– В принципе, можно даже сменить частоту, использовать запасной вариант, но я работаю, как глухарь: рядом гранату рви – не обернусь. Мне нужны глаза и уши.

Михаил остановился и стукнул себя кулаком в грудь:

– Я… Я с тобой пойду!

И тут же закашлялся, тяжело, надрывно. Сашка саркастически усмехнулся:

– Лучше сразу с повинной явиться. Эффект тот же. – Он какое-то время внимательно изучал карту. – А может, через партизан?

Михаил покачал головой:

– Не пойдет. Поздно. Эти сведения должны быть переданы сегодня ночью.

Михаилу случайно удалось узнать, что «коллеги» из Абвера расшифровали нашу прошлую радиограмму и решили использовать её в качестве дезы. Кто же знал, что это тщательно спланированная акция? За последние три дня срочно перебросили войска на другой участок. Каковы, а? Даже аэродром перенесли. Это накануне-то нашего наступления!

– Получается, что мы своим сами дезу подбросили, – грустно заключил Сашка, – нам светит трибунал.

– Да, если группа «Север» не выйдет на связь…

– Группа выйдет на связь, – я впервые вмешалась в их разговор. – Я пойду.

– Ты? – они недоуменно посмотрели на меня, затем – друг на друга. Михаил сказал, как отрезал:

– Ты никуда не пойдешь. Это далеко и очень опасно.

– Ждать вас тоже опасно, – я боялась, что они не доверятся мне и откажутся от помощи, поэтому старалась, чтобы голос звучал уверенно и убедительно. – К ходьбе я привыкла, с оружием обращаться умею и, если надо, буду стрелять. Я не подведу.

Сашка не дал договорить:

– Ни за что, за нами такая охота будет! – Но, чуть поразмыслив, передумал. – А вообще это мысль. У меня кое-какой отходной маневр припасен ещё с утра. Только лучше её мальчишкой переодеть.

Михаил оглядел меня внимательно и покачал головой:

– Не пойдет. Фигурка не та. Да и лицо… Где ты таких мальчиков видел?

За окном начинало темнеть. Наступал «рабочий день радиста», и он сдался:

– Ладно. Это последний вариант. Лучше её в какое-нибудь тряпьё завернуть, пусть в простушку сыграет. Обсудим детали и в путь.

Мы основательно стали готовиться. Я оделась попроще и потеплее (ночи-то ещё холодные), влезла в широкую «цыганскую» юбку. Михаил навязал мне свой свитер как «самый теплый в мире», я закуталась в большой чёрный платок по-старушечьи, сверху – старенький тёткин пиджак, перепоясанный бечевкой.

Сашка, увидев меня, даже руками всплеснул и театрально воскликнул:

– Батюшки! У нас в деревне так тётка Агафья на полевые работы одевалась. И никто её в шпионаже не заподозрил.

Михаил изредка взглядывал на меня и отворачивал лицо в сторону, давясь от приступа кашля и подступающего смеха.

– Хороша-а!.. Нечего сказать.

Мы, как и полагается, попрыгали. Ничего не загремело. Присели на дорожку. Сашка вышел через чёрный ход первым. Я должна была идти через две минуты.

Когда мы остались одни, Михаил с минуту о чем-то размышлял, колеблясь, затем остановил меня уже у самой двери:

– Надень это, пожалуйста. – Он снял с себя гайтанчик с крестом, тем самым, что нашёл в разрушенной церкви, бережно повесил мне на шею и пояснил: – Мне так спокойнее.

Я запрятала крестик под одежду.

– И ещё… У меня к тебе большая просьба, – чувствовалось, что ему тяжело это было говорить, – не давайся им… живой… Не хочу смотреть «спектакли». – И он сунул мне в руку «лимонку». – Но лучше возвращайся. Я буду ждать.

Я прекрасно его поняла. Он знал, что если возьмут нас, то обязательно придут и за ним. Начнутся бесконечные очные ставки, перекрестные допросы с пристрастием, а этого, похоже, он боялся больше всего. Это настоящая мука – смотреть, как из-за тебя страдает близкий человек. Конечно же, я сделаю всё, о чем он просит. И даже это.

Его глаза мне напомнили мамины, когда она умирала от ран после бомбежки и всё беспокоилась, как я буду одна. Мне хотелось сказать ей: «Милая мама, я теперь не одна, нас двое». Я уже знала, как он относится ко мне. И эта мысль согревала и придавала мне силы. Я не сомневалась, что скоро всё плохое кончится и будет только хорошее. И для меня, и для него. Для нас. Только почему он молчит и не говорит об этом? Наверняка трусит. Ничего, я ещё немножко подожду и попробую сама его подтолкнуть.

Мы долго шли, обходя посты и патрули. Недалеко от реки Сашка куда-то исчез, а я осталась на карауле. В лесу было тихо, но где-то в радиусе тридцати километров рыщут пеленгаторы, чтобы поймать сигнал нашей рации, окружить и взять живьем в самом начале передачи, чтобы не рассекретить скрытое передислоцирование вражеских войск.

Минут через пятнадцать, когда часть информации уже ушла в эфир, появился Сашка с рацией.

– Ну как? Тихо?

– Тихо.

Он проворно забрался на дерево, чтобы оценить обстановку, и минут через пять был уже внизу.

– Пока тихо. Но охота уже началась. Ориентир мы им задали, а теперь перебрасываемся в двадцать седьмой квадрат и выходим на другой частоте.

Мы скорым шагом преодолели километра два в сторону от первого места передачи.

…Я стояла с автоматом, прижавшись спиной к стволу дерева, и пока Сашка, накрывшись плащом, чтобы скрыть свет от фонарика, старательно передавал свои точки и тире, напряженно вглядывалась в темноту.

В двух шагах от меня что-то ухнуло и метнулось вверх чёрным пятном. Я едва не нажала на курок. Отлегло. Это всего лишь ночная птица.

От соприкосновения с оружием мною овладело неведомое раньше возбуждение: хотелось пустить его в дело и положить на землю хотя бы с десяток фрицев, а лучше и все двадцать. И тогда они (эта самая группа «Север») убедятся, что я не трусиха.

Я сменила позицию наблюдения, перебравшись через колючий кустарник на небольшой холмик. Прислушалась: то ли ветер, то ли рев машин… Всё же машины. Они шли по шоссе, где-то в двух километрах отсюда. Ветер еле различимо доносил обрывки звуков.

– Саш, они близко.

– Понял, – еле слышно обронил он и продолжил сосредоточенно выстукивать добытые сведения, перестававшие быть секретными.

Секунд через тридцать, показавшимися мне часом, он снял наушники, отдал мне листок и зажигалку, а сам, завернув рацию в брезент, торопливо спрятал её в заранее приготовленное место, аккуратно обложив сверху дёрном.

Я в это время, зажав свой «шмайсер» под мышкой, жгла листочек, очень похожий на тот, который я несла в первый день знакомства с Михаилом. Он, наверное, места сейчас себе не находит. При воспоминании о нём я невольно улыбнулась. И тут пламя обожгло