До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Лучше съесть, чем выбросить. Погнали, пока не поздно, – проронил он и быстро направился в сторону реки.

Я бежала за ним, так и не успев поудобнее пристроить автомат. Мы передвигались, почти не разбирая дороги, путаясь ногами в лесной поросли и пробиваясь сквозь деревья, цепляющие нас своими чёрными пальцами-ветвями.

До нас доносилась гортанная немецкая речь. Гитлеровцы были уже метрах в трехстах от нас. Чувствовалось, что шли цепью. Прочесывали.

Я услышала предупреждающий голос Сашки:

– Внимание! Овраг.

Он, легко спрыгнув, сбежал по крутому склону и остановился внизу, ожидая меня. Мой прыжок был неудачным. Я упала, чуть не подвернув ногу, и скатилась вниз. Сашка подхватил меня, помог подняться:

– Ну, вставай же. Идти можешь?

Я кивнула. Не успев сделать и шага, я заметила, что автомат больше не мешал. Где же он? Его не было… Эх, разиня, потеряла, когда скатывалась по склону. Я попыталась отыскать его, судорожно шаря руками по дну оврага. Но Сашка резко дернул меня за руку:

– Не отвлекаемся на цветочки, – и потащил за собой. Я виновато призналась ему:

– А я автомат потеряла….

Он, не сбавляя шаг, обернулся и весело глянул на меня:

– Успокойся, я его подобрал. Вояка… – У него действительно на плече висел мой «шмайсер».

– Тихо! Где они? – прислушавшись к немецкой речи, Сашка взглянул на часы. – Успеем. Ногами двигай быстрее. Только без шума.

И заспешил по дну оврага. Я старалась не отстать от него.

Минуты через три мы перелезли через какие-то бревна и спустились к реке. Я сначала услышала тихий всплеск её волн, затем почувствовала приятную влагу воспарения и только потом увидела поблескивающую гладь воды.

На берегу стояли воткнутые в землю две удочки и банка с червями. Сашка спрятал оружие, вытащил из-под корней старой развесистой ивы, вплотную подошедшей к воде и полоскавшей в ней свои ветви-косы, садок с рыбой, пойманной ещё на утренней зорьке, и переложил её в ведро.

Я огляделась. Здесь было очень уютно: в высоком берегу образовался небольшой обрывчик полукруглой формы, так что получилось нечто вроде песчаного пляжика, защищенного от ветра естественными стенами: небольшой шалаш, построенный из веток, потухший костер и сваленное дерево возле него, служившее сиденьем.

Пока я несла караульную вахту, пытаясь определить, где находится немецкая цепь преследования, Сашка успел разжечь потухший костер, навесил на рогулины палку с котелком и бросил туда несколько ещё утром пойманных рыб.

Когда я вернулась, он нагнулся, зачерпнул влажной земли и быстро провел по моему лицу и рукам. От неожиданности я отпрянула и чуть не угодила в свежую коровью лепешку:

– Ты что делаешь?

Он невозмутимо ответил:

– Значит, так надо. А вот и духи, французские, крепкие.

Говоря это, он залез рукой в лепешку и с угрожающим видом надвигался на меня. Я пятилась назад, отчаянно мотая головой:

– Нет, только не это… Это же экскременты животных…

– Какие ещё эксперименты? По-моему, дерьмо – оно и в Африке дерьмо. Запомни: ты ищешь корову, а это её естественный запах. Не дури, – посерьёзнев, сказал он. – От тебя же духами пахнет, что наряду не соответствует.

Я сдалась:

– Только не лицо.

Сашка с удивительной быстротой изгадил старенький тёткин пиджак и, помыв руки в воде, отошёл к удочкам.

Я вернулась к костру и протянула руки к огню, чтобы согреться. У меня почему-то всегда мерзли кисти рук, особенно когда я волновалась.

Немецкая речь слышалась совсем рядом, над самым обрывчиком за моей спиной. Я напряглась. В кармане пиджака лежал пистолет, в другом – «лимонка». У Сашки автомата уже не было, видимо, он его припрятал где-то поблизости.

– Halt! Wer ist hier?[6]

– Кто вы такие и что здесь делаете? – с жутким акцентом обратился к нам один из эсэсовцев.

Сашка ответил не сразу. Он деловито снял с крючка подлещика, кинул его в ведро, насадил червяка и, закинув удочку в речку, спокойно сказал:

– Тутошний я. Здесь каждую ночь для господ охвицеров рыбу ловлю. Ночью клев отменный. У меня даже пропуск есть. Ночной. Чё, показать что ль?

Вид у него был простецкий и добродушный. Он деловито порылся в карманах и протянул снизу вверх изрядно измятую бумажку. Немец нагнулся, взял её, посветил фонариком и вернул пропуск назад.

– А это кто с тобой?

Сашка звучно шмыгнул носом и презрительно сплюнул:

– А она не со мной. Так, приблуда. Корову потеряла, ходит теперь, ищет. Попросилась погреться. А мне что, жалко? – И доверительно зашептал: – Она вообще дурочка, то исть тронутая маленько, – он покрутил пальцем у виска для убедительности и присвистнул.

Всё это время я находилась вполоборота к ним. Офицер поманил меня пальцем:

– Эй, девочка! Подойди.

Изобразив, как умела, полупридурковатую улыбку, переспросила:

– Я?

– Ты, ты… Не бойся, мы тебя не съедим, – немцы засмеялись, а офицер нетерпеливо повторил: – Ком, ком! А то будем немножко стреляйт. Vielleicht, ist diese Närrin – Funkerin, wir werden für ihren Kopf wiel Geld bekommen[7].

Я нащупала в кармане «лимонку». (Пусть Михаил не думает, что я не смогу умереть достойно.) При моем приближении немцы брезгливо зафыркали и зажали носы:

– Halt! Halt! Alle russische sind schweinen. Sie duften so viel[8].

Теперь я поняла, почему Сашка намазал меня всякой гадостью: я была неприятной дурочкой, да ещё и вонючей оборванкой, с которой разговаривать радости мало. Вжившись в роль окончательно, я заканючила противным гнусавым голосом:

– Дяденьки, вы не видели мою корову? А то меня хозяйка убьет. Она у меня злая.

Я стала подходить ближе. Остановил меня окрик:

– Zurück! Schneller![9]

Тут же автоматная очередь прошла выше головы. Я бухнулась на колени и завыла:

– Дяденьки, не убивайте, не на-адо…

Я раскачивалась из стороны в сторону, как, мне казалось, должны делать дурочки, и тихонько подвывала. Сашка еле заметно двигался ко мне поближе. Буквально за секунду до того, как вторая очередь полоснула ниже первой, он отпрянул в сторону и упал как подкошенный, свалив меня на землю. Я поняла, что нас «убили». Надо лежать, не шевелясь. Только минут через десять, когда голоса совсем стихли, мы поднялись с земли.

– И пахнет же от тебя, – хмыкнул Сашка, отряхиваясь, – ни один дурак не только обыскивать, а и близко к тебе не подойдет. Я-то деревенский, привычный. – Он ухмыльнулся. – А ты боялась… Да если бы чего – с меня потом бы три шкуры спустили.

– Да кто?

– А то сама не знаешь.

От только что пережитого страха