До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– В том-то и дело, что о-быч-ный, – пыталась втолковать, что я буду им нужна хотя бы для опознания. – Нет ни шрама через всё лицо, ни чёрной повязки вместо глаза. Я должна идти с вами. Неужели не понятно?

Михаил, буркнув «сами разберёмся», повернулся к Сашке, не желая поддерживать эту тему со мной. Я решила не отступать. Почти не думая, а повинуясь только женской интуиции, вдруг с силой повернула его лицо к себе и ласковым голосом начала приговаривать:

– Мишенька, ты такой сильный, такой… смелый. Почему ты меня так боишься?.. брать?

Скрябание по кастрюле вдруг прекратилось. Михаил резко засунул руки в карманы и пытался спрятать глаза, но отвернуться ему не удавалось – я крепко держала его лицо обеими ладонями.

– Это что-то новенькое. Продолжай, мне понравилось, – слегка запинаясь, проговорил он, но быстро овладел собой, – Санёк, пойди дров наколи. Прямо сейчас.

– Да-да, дрова уже кончились, – согласился тот, глядя на солидную стопку поленьев, аккуратно сложенных около печки. – Почти.

Когда он вышел, Михаил осторожно освободил своё лицо от моих рук и передвинул их себе на грудь, продолжая удерживать в своих ладонях.

– Наташа, что ты творишь? – взволнованно проговорил он. – Я чувствую себя полным идиотом! Зачем ты так при Сашке?

– А если он опять придёт?

– Кто он? Каких ещё сказок ты на ночь начиталась?

– Ну, тот полицай… что меня душил. Я его, правда, боюсь.

Я явственно чувствовала, как бьётся его сердце, горячее и сильное, понимая, что теперь он на самом деле у меня в руках. Женское чутьё мне подсказывало, что сейчас он ни в чём отказать не сможет. В этот момент я обладала какой-то непонятной для себя властью над ним.

– Я зелёных солдат под пули за ордена не бросал, – пытался оправдаться он. – А ты даже не солдат, ты… ты – девушка.

– Я видела его недавно на нашей улице, – не слушая его, слегка приврала для убедительности.

И он сдался.

Задолго до начала операции мы расположились в ложбине, склоны которой поддерживали своими корнями старые берёзы. Их ветви, как в глубоком поклоне, свисали почти до самой земли. Место было выбрано удачно: ложбина располагалась как раз между двумя тропинками, ведущими в лес. Нас видно не было, но зато мы могли просматривать все подходы.

Михаил, одетый в штатское, выглядел совсем по-другому. Клетчатая рубашка, плохо проглаженные брюки, заправленные в сапоги, надвинутая на глаза кепка совершенно меняли его облик. Узнать его было трудновато. Он уже не казался таким строгим и насмешливым, как раньше.

Сашка скинул с себя старенькую фуфайку и аккуратно расстелил её на пологом склоне оврага:

– Ты бы полежала, ждать всё-таки долго. Устаёшь, поди.

Несмотря на мой протест, он заботливо усадил меня и помог устроиться поудобнее. Я, действительно, не выспалась. Макарка крутился всю ночь, и я с непривычки то и дело просыпалась. Положив руки под голову, я прикрыла глаза. Свежий ветерок обдувал мне лицо, и вскоре я задремала. Не знаю, сколько времени прошло, во сне ведь время существует по другим законам, но я стала различать слова, доходившие до моего сознания как бы издалека, а потом стала улавливать весь разговор. Только глаза мне открывать не хотелось: слишком хороший сон видела, да и разговор сразу прекратился бы.

– А что это ты нас перед заданием креститься заставлял? – заинтересованно спрашивал Сашка.

– Зато живые были. А теперь вот только четверо нас осталось.

– Всё равно не понимаю, откуда в тебе это?

– Всё не так просто, Санёк. А ты знаешь, что у меня дядька – монах?

– Нет, – растерянно протянул Сашка.

– Вот и я узнал только в самом начале войны. Он домой к нам приходил только один раз. Ночью. Голодный, худющий, в каких-то жутких обносках. После лагерей.

– А за что он сидел?

– Вот за него.

– За крест? А разве за это сажают?

– Да у нас треть страны сидит, треть стучит. А как там допрашивают! По той же схеме. Столько народу своего загубили, сволочи!

– А как же ты в атаку идёшь за Родину, за Сталина?

– А я только за Родину. Для меня эти понятия разные. Только не в этом дело. В войне есть свой определённый смысл. Я это даже на себе чувствую. Он сказал, что война эта будет… сейчас поточнее вспомню… война эта будет погибелью для жизней многих и спасением для душ многих. Вот как.

– Не понял, – недоумённо протянул Сашка.

Я, честно говоря, тоже ничего не поняла.

– Понимаешь, война как встряска. Сейчас у многих душа просыпается. Ты представь, сколько людей перед иконами сейчас своих близких вымаливают. А у скольких после первого артобстрела на передовой обезьяний хвост отвалился. Да и под пытками на себя надеяться мало. Получается, что мы с фашистами как два разбойника: кто покается, тот и спасётся. А русский человек перед смертью чаще всего о Боге думает. С Богом легче жить и умирать не так страшно. А ещё он сказал, что жить ему осталось недолго и на нём род по мужской линии прерывается. А я хоть и похож на отца, но порода мамина – думаю не так. Я давно подозреваю, что она из дворян, но даже от меня её девичья фамилия держится в тайне. Вот и поручил мне дядька, – он вздохнул, – восстановить угасающий древний род.

– Чушь какая-то, – фыркнул Сашка.

– Вот и я так сначала подумал.

– А у тебя разве ещё нету наследников?

– Я не тополь семена где попало разбрасывать, – резко обрубил Михаил. – А по поводу буйства плоти мне отец рецепт выписал: женись и буйствуй.

– Помогает?

– Ещё как! Так вот, оказалось, что я крещён младенцем тайком от отца, а дядька ещё и мой крёстный. Он мне сказал, чего я не должен делать, чтобы выжить.

– И что же? – поинтересовался Сашка. – Может, мне тоже пригодится.

– Говорит, не распускай ни себя, ни других. Война всё спишет, но в себе не зачеркнёшь. Я, говорит, обет даю, что есть буду только хлеб и воду, лишь бы ты вернулся, а нарушишь наказ – придёшь калекой. Я его вспомнил, когда после первой бомбёжки вокруг – ноги, руки, тела изувеченные, а на мне – ни царапины. А тогда мне всё это смешным показалось, я, помнится, ещё и съехидничал: «Кто же молиться за меня будет, если ты сам скоро помрёшь?» А он улыбнулся и спокойно ответил: «Это для атеиста важно, как он живёт, а для христианина важней, как он умирать будет. Мне не страшно