Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

1963, вышедшей под редакцией М. Е. Вильчинского, П. И. Полякова и П. Л. Гончарова, будет отмечено: «За получение высоких урожаев 92 работника станции имеют правительственные награды, а десяти – присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда» (из статьи М. Е. Вильчинского).

Иными словами говоря, все заслуги совхоза «Сибиряк» беззастенчиво были приписаны селекционной станции, как беззастенчиво в октябре 1960 года был уничтожен и сам совхоз, за счет которого, как сообщается в той же книге, станция стала «высокомеханизированным хозяйством», имея в своем техническом парке 98 тракторов, 27 зерновых комбайнов, 50 автомобилей, с площадью сельхозугодий в 34 230 гектаров, с поголовьем в 3342 единицы крупнорогатого скота, 3587 свиней, 10 600 птицы и так далее (из статьи М. Е. Вильчинского).

И в конце статьи: «Отмечая свое пятидесятилетие, селекционеры и коллектив нашей станции приложат все усилия для выполнения величественных задач, поставленных нашей партией перед работниками сельского хозяйства» (М. Е. Вильчинский).

Одну «величественную задачу» по уничтожению совхоза «Сибиряк» адепты присоединения уже выполнили.

Следует добавить, что нигде в статистических отчетах уже к 1960 году не упоминается и о лошадях хозяйства – они к тому времени были попросту уничтожены, а это ни много ни мало – 800 голов элитных рысаков орловской породы.

Для справки: в 1940 году совхоз прикупил племенных жеребцов орловской рысистой породы экрана и орловско-американской породы радиста, а в конце сороковых годов хозяйству, по личному распоряжению Семена Михайловича Буденного, был передан жеребец по кличке Сухум – сын Свири и Улова (последнему на Хреновском конезаводе Воронежской области поставлен памятник как лошади, отвечающей всем параметрам конституции орловской породы). От Сухума впоследствии было произведено 195 голов – такова была племенная основа конефермы «Сибиряка».

В годы войны фронту отсюда было передано безвозмездно 64 отличных рысака (Н. К. Зарубин. Послужи земле. Иркутск, 2000).

При М. Е. Вильчинском, по свидетельству А. И. Литвинова, в первые же годы шестидесятых резко пошли вниз надои молока и привесы молодняка на откорме, стала падать урожайность, чуть позже были ликвидированы птицеферма, пасека на 420 пчелосемей, демонтирована телефонная станция и так далее. А контора с центральной усадьбы бывшего совхоза «Сибиряк» благополучно переехала на четвертое отделение нового хозяйства – четвертым отделением стала называться и сама селекционная станция.

Так, незаметно для окружающих, происходила подмена одного другим: вытравливалась из сознания людей сама память о совхозе, станция стала именоваться четвертым отделением, и это могло означать только то, что малое поглощалось большим, а это уже была работа по уничтожению на тулунской земле и самой селекционной науки.

О присоединении совхоза говорили всюду: на отделениях, на зернотоках, в мастерских. Люди собирались стайками, вели беседы горячие, прикидывали так и эдак и не могли взять в толк: зачем понадобилось ломать сложившееся десятилетиями, с чем они сжились, чем гордились, где трудились и откуда должны были уходить на пенсию.

– Пришили шубу к воротнику, – таков был общий итог разговоров.

Это «пришили шубу к воротнику» впоследствии повторялось на всех совещаниях, пленумах и тому подобное, где поднимался вопрос неправомерности принятого в 1960 году решения. Поднимался он и на страницах газет, журналов. Поступали письма от бывших сибиряковцев и в ЦК КПСС, например, только трижды от А. И. Литвинова.

Начальство сознательно избегало объяснений с рабочими, поэтому задавали свои вопросы тем, кто был ближе. Например, председателю профкома Митрофану Николаевичу Стрижкину, как только тот появлялся в мастерских.

– Скажи, Николаич, тебе, верно, больше известно: на кой ляд понадобилось присоединять «Сибиряка» к станции? И что такое селекционная станция в сравнении с совхозом? Одно небольшое отделение. У нас же – целых пять, – спрашивал коммунист, фронтовик и просто рассудительный мужик Яков Фешков (он работал в мастерских слесарем).

Испытующе смотрел в лицо Стрижкина, пока тот раздумывал, спрашивал снова:

– Я вот в совхозе с первого дня, отсюда уходил на фронт, сюда же вернулся в сорок пятом. Здесь – моя жизнь, семья, работа… Объясни людям, вить это не что иное, как пришить шубу к воротнику.

– Яков Федорович, ты мужик умный и хорошо понимаешь, что ничего особого не случилось, и я не вижу причин для беспокойства, – отвечал, запинаясь, Стрижкин. – Все остаются на своих местах. Все продолжают работать, только уже не в совхозе «Сибиряк», а на селекционной станции.

– Но ведь совхоз фактически ликвидируют без всяких на то причин?

– Не ликвидируют, а присоединяют, – поправлял Стрижкин. Подходили другие рабочие и тоже спрашивали, пытаясь понять происходящее.

– Это дело рук Вильчинского. Не успел стать директором, как взялся зорить конеферму. Лучших в области лошадей отправил на мясокомбинат, – вклинивался токарь Николай Смоляков. – Разве для того мы все воевали, чтобы в мирное время пришел кто-то чужой и разграбил совхоз? Мы, Николаич, хорошо понимам, что ты как председатель профкома по-иному и сказать не можешь. Ты обязан отстаивать точку зрения начальства. Но должен ладить и с нами, с работягами. Вот и скажи по душе, по совести: разве это нормально?

– Нормально это иль нет, мы с вами судить не можем. Вильчинский тут так же ни при чем. И это не прихоть начальства, такова на данный момент линия партии, а наше с вами дело – подчиняться и выполнять.

– При чем здесь партия? При чем здесь партия? – со всех сторон неслись возмущенные голоса. – Чуть что, так на партию все списать норовят. А партия, она что – против народа, что ли?..

– Бывший директор Александр Анкудинович Кудинов тоже не шибко-то жаловал простых работяг, не то что Караваев, но мы все знали, что он – наш, совхозновский. А этот неизвестно откуда взялся, – наступал кузнец Степан Шионов (при Герое Социалистического Труда Михаиле Николаевиче Караваеве совхоз поднялся на ту высоту, на которой был к концу пятидесятых, и в хозяйстве долго помнили о бывшем директоре, переведенном в 1952 году директором треста совхозов Красноярского края).

– Караваев бы не допустил! – шумели рабочие.

– И Караваев бы ничего не смог сделать, – не отступал Стрижкин. – Это решение даже не область приняла – гораздо выше, – поднимал палец кверху председатель профкома.

– А нас спросили? – высунулся вперед подсобник Шионова Саня Грабков.

– Только тебя и не хватало спросить, – повернулся к нему Стрижкин.

– Тогда не ври! Ишь ты, на дядю кивает… Да там, наверху, небось ни слухом ни духом о том, что вы тут творите. Вот в Москву бы и написать на вас таких-рассяких! – не унимался Грабков.

Все засмеялись, и значит, пора было заканчивать пустые разговоры.

– В общем так, мужики, не нами решение принято, не нам его и менять. Расходитесь по своим рабочим местам.

Поворачивался, исчезал за дверью бревенчатого здания мастерских, куда люди привыкли приходить каждое утро на протяжении многих лет.

Ремонтные мастерские были тем местом, где соединялись