Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Налаживая на стол и поглядывая на мужа, Катерина Ксенофонтовна улыбалась: крепкий, загорелый, сильный мужик мел все подряд, что бы она ни поставила перед ним на стол.

В линялой льняной рубашке, с подвернутыми выше локтей рукавами, в измазанных глиной сапогах, он переходил от каменщиков к плотникам и наоборот. Он суетился, нервничал, но глаза его сияли, а с загорелого лица не сходила улыбка.

– Степаныч-то прямо директором себя чувствует, – смеялись рабочие.

– Дак он же эту кашу и заварил.

Мысленно Василий уже как бы заканчивал строительство овощехранилища, представляя, сколько здесь можно будет разместить зерна и сохранить его до весны, поддерживая требуемую температуру и влажность. И сама погода помогала строителям. В начале лета прошли короткие дожди с грозами и яркой радугой над рекой, а потом установились жаркие дни и теплые звездные ночи.

Вернувшись с объезда полей, Маркин зашел в контору, где столкнулся со своим давним знакомым, Иннокентием Ефимовичем Быковым, которого не сразу узнал, а узнав, обрадовался, как самому близкому человеку.

Обнялись, разглядывая друг друга. Маркин заговорил первым:

– Тридцать с лишним годков не виделись… А, Иннокентий Ефимович?.. Ты вроде даже не изменился – такой же крепкий, ядреный.

– Да и ты не потерял стать, хоть сегодня с какой красной девицей под венец иди.

– Ну, это уж слишком, однако здоровьишко какое-никакое еще есть, – в тон Быкову отвечал Маркин. – Подумать только, в тридцать шестом на этом самом месте встречались. Много с тех пор воды утекло, ой как много.

– А у меня такое чувство, будто вчера расстались.

– Не скажи, мне-то мое прошлое еще недавно по ночам снилось, не приведи господи снова пройти тот путь, – обронил Василий Степанович, и глаза его затуманились неизбывной печалью.

– Ну-ну, хватит об этом. Прошлым жить нельзя, особенно таким, как у тебя. Будущим надо жить, смотреть вперед, трудиться.

– А я – здесь, управляющим на четвертом отделении.

– Знаю, знаю дорогой. Читаю твои статьи в газете. Наслышан и о твоих успехах. По-доброму хозяйство ведешь, Василий Степанович.

– Работается нормально, – признался Маркин. – Никто не мешает, сам себе и агроном, и строитель, и хозяйственник. Ходим в передовиках.

– Селекцию-то окончательно забросил?

– Наукой не занимаюсь, но с селекционерами поддерживаю отношения. Помогаю чем могу, и техникой и людьми.

– На какие сорта сейчас делаете ставку?

В основном на «тулун 14», «иркутскую 49», но наибольшую урожайность, конечно, дает «скала». Один, но очень существенный недостаток у этого сорта – низкая клейковина.

Маркин на секунду задумался, потом встряхнул головой, взглянул на собеседника, добавил:

– А ведь в этом сорте и твоя заслуга есть, Иннокентий Ефимович. Помнишь, как в 1936 году ты передал мне горсточку семян пшеницы?

– Что-то припоминаю правда, с трудом…

– А я ведь тогда не забыл об этой горсточке, а посеял первой же весной. Осенью собрал урожай и продолжил работу с этими семенами, скрещивая с другими сортами, которые потом и легли в основу «скалы». Так что в этом известном сегодня на всю страну сорте есть и твоя малая доля.

– Мне это очень приятно слышать, но я не думаю, что мои заслуги столь велики. Тут только твой, Василий Степанович, труд и ничей более. Я ведь знаю, какую основу для будущих сортов ты заложил в те, теперь уже далекие, тридцатые годы. Взять хоть ту горсточку семян, что я тебе передал. Другой на твоем месте плюнул бы да забыл о них. А вот ты – посеял, убрал, провел какие-то опыты и получил результат. Поэтому мне в свое время было очень неприятно держать в руках памятку о сортах, где не было обозначено твоей фамилии в соавторах.

– На это, Иннокентий Ефимович, были свои объективные причины. Меня ведь только два года как реабилитировали, а до этого я все во врагах народа ходил. И скажу тебе: несладкая та доля – ходить во врагах народа. Ну да хватит об этом.

В тот памятный день они с Быковым еще о многом говорили: Иннокентий Ефимович рассказал, как работалось в Баяндае, как переводили из одного места на другое, как в конце пятидесятых оказался в совхозе «Сибиряк». А сидели они уже в доме у Маркина за столом, хозяйка, Катерина Ксенофонтовна, суетилась на кухне, стараясь приготовить чего получше – мужики допивали бутылку и прицеливались к другой.

Коснулись и темы присоединения.

– Не знаю, как ты к этому относишься, но лично я в присоединении вижу прямое вредительство сельскохозяйственному производству вообще, – высказал свою точку зрения Быков. – Нельзя было пришивать шубу к воротнику, как до сих пор говорят бывшие сибиряковцы. Да и бывшими-то они себя до сих пор не считают – вот что самое интересное. Как бы сами по себе, хотя прекрасно знают, что работают на селекционной станции, а не в совхозе «Сибиряк». Ведь чисто научному учреждению, каким до 1960 года была селекционная станция, это укрупнение за счет такого мощного, передового во всех отношениях хозяйства, не могло пойти на пользу уже потому, что селекционная станция потеряла главное – свою именно научную профильность. Даже руководители селекционной станции всех уровней теперь вынуждены как бы раздваиваться на необходимость одновременно поддерживать и науку, и производство. Вот ты, например, как управляющий четвертым отделением чему отдаешь предпочтение в первую очередь – науке или производству? Я не спрашиваю о твоих симпатиях или антипатиях, я говорю о каждодневных вопросах, которые тебе приходится решать. Только честно, Василий Степанович…

Маркин не ожидал от Быкова такого прямого вопроса, поэтому замолчал на некоторое время, глубоко задумавшись, потом заговорил:

– Поначалу я был обеими руками за присоединение. Думал, будет где развернуться: в одних руках окажутся огромные площади пахотных земель, где можно будет в полную силу заниматься семеноводством. К услугам – богатый технический парк, зернотоки, складские помещения. Но главное – прекрасно подготовленные кадры. Однако мало-помалу стал приглядываться и понимать, что на деле выходит нечто иное – совсем не то, что ожидалось. Вот вроде все работают, выполняют план, достижения селекционной станции в сводках района и области постоянно на первых местах, а желаемого эффекта от присоединения, которого ожидали в самом начале, нет. Урожайность по сравнению с той, что была в совхозе до присоединения, снизилась. Надои молока и привесы на откорме пошли вниз. И поначалу утешал себя мыслью, что это-де болезни организационного порядка. Вот, думал, притрутся, приработаются все составляющие общего механизма хозяйствования и резко пойдет в гору наша Государственная ордена Трудового Знамени селекционная станция, удивляя всех своими достижениями как в научной, так и в производственной