Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

– И что же случилось дальше? – торопил Быков.

– Что дальше. А что дальше? Я почему не стал работать главным агрономом. Предположим, приезжаешь к Радкову на второе отделение и спрашиваешь: «Ты, Николай Данилович, в этом году опять не увеличил семенные площади. В чем дело?» «Знаешь, Василий Степанович, – отвечает он мне откровенно, – с меня как с управляющего отделением спрашивают не за семена, а за мясо, молоко – отсюда деньги у хозяйства, а не с продажи семян. И потом чем я буду зимой своих коровенок кормить, ведь перед нами стоит задача о всемерном развитии животноводства как отрасли, обеспечивающей круглогодичную прибыль и занятость людей». Вот и весь тебе сказ.

– Ничего удивительного в том нет, если в структуре посевов в среднем по области шестьдесят процентов занимает кормовое зерно, – вставил свое Быков.

– Вот именно. Но если бы только шестьдесят, а то и все семьдесят. К тому же, я считаю, введение в строй за счет раскорчевки лесных угодий новых площадей, что станция проделывает каждый год, путь не самый правильный.

– Экстенсивный путь развития принят по всей стране, недаром повсеместно идет разработка пойменных, заболоченных и залежных земель, за счет которых увеличивается не урожайность с гектара, а валовый сбор, – заметил Иннокентий Ефимович.

– И тут я с тобой согласен. Экстенсивый – не значит единственно верный. Более эффективно надо использовать уже имеющиеся площади посевов, а для этого всемерно повышать культуру земледелия, где качественные семена – первое условие урожайности. Ну да ладно, это путь общий для всех, и когда здесь произойдут перемены – никто не скажет. Я же продолжу о своем. Так вот, если со вторым отделением проблем особых нет – там добрый хозяин, то с третьим, с уходом на пенсию управляющего Михаила Федоровича Муханова, который в этой должности отработал с 1930 года, проблем хоть отбавляй.

– Что так?

– А так. Народ там проживает очень уж норовистый, своеобразный. Муханов с ним умел ладить, и самого Муханова уважали. После него управляющие меняются чуть ли не каждый год, толку никакого. А ведь на третьем самые большие посевные площади. Вот и пришлось этому отделению уделять самое большое внимание. Но был ли прок – тут бабушка надвое сказала. Но и это не главное.

Быков внимательно слушал Маркина, и видно было, что рассказ Василия Степановича его интересовал по-настоящему, потому что и он искал ответы на те же вопросы. И приходил к тому же неутешительному выводу, что и Маркин.

– Я, Василий Степанович, работал в этом хозяйстве и хорошо знаю, на сколько там был высок общий настрой на конечный результат. И могу сказать, что в жизни не встречал такого высокого настроя. Там буквально каждый рабочий был передовиком производства. И что же произошло с людьми после присоединения? А?.. Может, ты мне объяснишь?..

– В том-то и загвоздка, Иннокентий Ефимович, что люди по-своему отреагировали на присоединение. А ведь, как понял я позже, надо было прежде их спросить, а потом уже принимать решение. Их же никто не спросил. И тем самым породили в людях большую обиду. Работая на своих местах, но уже не в совхозе «Сибиряк», а на селекционной станции, они никак не могли внутри себя смириться с таким непонятным для них положением. И каждый стал рассуждать примерно, так: а с какой стати я буду жилы рвать ради какого-то дяди, ведь селекционная станция – хозяйство мне чужое?

– Да, чувство своего близко человеку – сродни, наверное, чувству собственной малой родины, – согласился с Маркиным Быков. – Вырви человека из его родной почвы – и потеряется человек.

– Я это понял значительно позже, а поначалу психовал, рвал душу, пытался достучаться до совести людей и натыкался на глухую стену. Но самое интересное, подобные настроения были одинаково присущи и бывшему руководству совхоза всех уровней. Да и вообще началось что-то непонятное. Например, за растрату посадили главного бухгалтера, когда ни в какие прошлые времена ничего подобного не случалось. Но и это я считаю не самым главным.

– Что же может быть главнее этого?

– Сама селекционная станция стала терять кадры простых рабочих, кто трудился на делянках, на сортировке семян, на зерноскладах, на обслуживании техники и так далее. Люди стали переходить кто на ферму, кто в полеводство, потому что там, на производстве, был установлен определенный восьмичасовой рабочий день, там была выше зарплата, там были разные другие преимущества, которые не могли не привлечь простого человека.

– Короче говоря, начали сбываться предсказания тех, кто изначально был против присоединения, – досказал за Маркина Быков.

– Именно.

О многом они говорили в ту памятную для обоих встречу, да и не могло быть иначе: оба они были из того давнего прошлого, где оборвались надежды, не сбылись мечты. У одного была за плечами Колыма и годы забвения после нее. У другого – война и работа наизнос, когда стране требовались не наука, не эксперименты, а самое близкое и понятное каждому человеку, без чего невозможна жизнь – это хлеб на столе, молоко в крынке, суп в тарелке.

И они не могли не высказать друг другу все, что накопилось на душе, потому что прошли через такое, что делает человека осторожным в словах, сдержанным в выражении чувств, осмотрительным в проявлении какой-либо инициативы. И попрощались они так сердечно, как прощаются самые близкие люди, которым уже никогда не суждено больше встретиться.

В начале августа хранилище было закончено. И сразу пошли дожди.

Затянувшиеся дожди остановили уборку зерновых. Такое в жизни селянина случается чуть ли не каждый год, и всякий раз выручают люди, которые способны работать в любую погоду.

Маркина больше всего беспокоили неубранные научные делянки, и он садился на свой мотоцикл, ехал на опытное поле.

Здесь работали женщины. И Маркин поймал себя на мысли, что с молодости привык видеть на делянках исключительно женщин. Надвинув на глаза платки, чтобы не заедала мошка, не слепило солнце, не задувал в уши ветер и бог весть для чего еще, эти великие бессловесные труженицы молча делали то, что от них требовалось. Надежные, выносливые, неприхотливые. Убери женщин и поставь вместо них мужчин – и, кажется, погибли бы посевы.

«Что изменилось в труде селекционера за последние двадцать лет? – спрашивал себя Маркин и сам себе отвечал: – Ничего. Тот же ручной женский труд под изнуряющим летним солнцем, на ветру, в дождь. Только на смену лошади пришла техника. Много техники, а разве больше сортов стала давать станция сельскому хозяйству? Ничего подобного. Мало того, при обработке почвы и посевов техникой состояние делянок теряло в качестве».