Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

полной женщине весьма приятной наружности, в очках, с шелковым шейным платком, виднеющимся из-под светлой кофты. По всей видимости, это была художественный руководитель. Собрав возле себя группу мальчиков и девочек, она громко поясняла им, как правильно нужно вальсировать, чтобы сохранить гармонию и красоту танца. Потом зазвучал «Венский вальс» Шуберта.

Мы по телевизору видим блестящие столичные концерты, которые почти ежедневно нам показывают. Дорогие костюмы, огромные залы с известными оркестрами. Но здесь все было по-другому. Тихий весенний вечер, открытая площадка, и перед нами танцуют дети под звуки известного вальса. И не беда, что маленький магнитофон заменял оркестр, этого никто и не замечал. Увиденное все своими глазами, как говорится, живьем, не может сравниться ни с каким столичным концертом, показанным по телевизору. Многие отдыхающие стояли, как завороженные, и смотрели на это представление.

– Ведь это дети из детского дома, а какие хорошие, – тихо произнесла жена.

– Да, – согласился я. – От воспитателей еще много зависит. Видишь, какие молодцы, к искусству детей приучают.

– Правильно делают, потому что в духовности человек обретает смысл жизни.

– Я где-то читал, что именно для этого природа создала человека – для духовного развития.

– Конечно, – согласилась жена, – каждый из нас хотел бы видеть своих детей вот такими – красивыми и счастливыми.

На следующий день мы пришли на очередной прием к доктору. Александр Николаевич измерил мне давление, сделал записи в курортной книжке. Я рассказал ему про вчерашний вечер. Хуторов широко улыбнулся:

– Они часто к нам приезжают, мы у них, как раньше, в советские времена, говорили, – шефы, ну а сейчас говорят – спонсоры; они ванны принимают, мероприятия различные проводят. Мы их к здоровому образу жизни приучаем, но пока безуспешно.

– Да вы что, – возмутился я, – они такие красивые, грех на них плохо думать.

Эскулап ехидно улыбнулся и развел руками:

– Ну что я вам скажу. Стараемся, работаем, не все надежды еще потеряны.

Долго разговаривать с доктором было нельзя, ведь за дверями стояла очередь курортников. С чувством непонимания и какой-то злобы я вышел из кабинета, подумав про себя: «Старый черствый эскулап, еще людей лечит».

Вечером мы, как обычно, вышли на прогулку. Возле площадки стояли две пары подростков. Это были вчерашние воспитанники, со своими румяными лицами.

Они недавно вернулись с праздника и стояли в стороне от дорожки, возле дома администрации, и пили из бутылки пиво, передавая ее друг другу по очереди. Они громко разговаривали, никого не замечая, вернее, говорил парень, а девчонка стояла напротив него и плакала. Тушь на ее глазах размазалась и растеклась по щекам. Ее подружка, растягивая ярко накрашенными губами сигарету, заступалась за подругу, пыталась что-то объяснить этому парню, но у нее это плохо получалось, и, чтобы ее лучше понимали, стала в своем разговоре применять нецензурную лексику. Потом в разговор вмешался второй парень, он также стал заступаться за плачущую девушку.

Я сначала растерялся от увиденного и, немного отойдя от них, остановился, чтобы подождать, как всегда, отстающую жену. Я понимал, что мне надо подойти к ним и отругать их за столь непристойное поведение. Но я понимал, что детдомовские дети, они особенные, со сложной судьбой. У каждого своя тяжелая, порой трагическая, жизненная ситуация, которая привела их в детский дом. Их нельзя обидеть неосторожным грубым словом.

Я подошел, поздоровался. Они наконец-то обратили на меня внимание и ответили, улыбаясь, тем же. Тогда я спросил:

– А где ваши воспитатели?

Парень убрал сигарету за спину. Я про себя подумал: «Стеснительность есть у человека, значит, прав был Хуторов, действительно не все потеряно».

Свободной рукой он показал на двухэтажный деревянный корпус:

– Вон видите, комната на первом этаже, где свет горит. Там они все пьянствуют, праздник отмечают.

– Спасибо, – еле выдавил я из себя, осмысливая происходящее событие. Мне было до такой степени стыдно, что я не знал, куда смотреть, как будто я был уличен в самом постыдном поступке, и, опустив глаза, поторопился уйти по дорожке. Подходя к двухэтажному деревянному корпусу, увидел вчерашнюю женщину в очках. Она курила сигарету и что-то объясняла воспитаннику.

– Я тебе покажу, – услышал я гневный голос воспитательницы. – Ты зачем на улицу через окно выходишь?! Для этого двери есть. Будешь еще так делать, я тебя накажу. Ты меня понял?

Подросток согласно кивал головой.

– Ну, тогда иди в свою комнату.

Остановившись у площадки, я вспомнил вчерашний вечер, в ушах звучала мелодия вальса, и мне стало как-то неловко и неприятно. Меня догнала жена, я повернулся к ней и хотел все рассказать, но она все видела, в глазах ее было разочарование и обида, и, глядя на танцевальную площадку, она с грустью в голосе сказала:

– А как вчера было все красиво.

Инстинкт жизни

Затихли звери к непогоде,

Себя надеясь уберечь.

Но человек идет к природе:

В руках ружье, в стволе – картечь.

В. Козлов

Большую часть времени изюбр Югур любит проводить на склонах скалистых гор под пышными кронами кедрача. Редко где найдешь лес, который по красоте можно сравнить с кедровым бором ровные стволы деревьев, позволяющие просматривать большие расстояния, толстая подстилка мха, создающая уют под густой крышей темно-зеленых ветвей. В жару здесь прохладно, а если начинает доставать таежный гнус, то Югур выбегает на вершину горы и здесь, на гольцах, со всех сторон обдуваемых ветром, находит укрытие от него в чистоте и свежести простора.

Как обычно, ранней весной изюбр Югур теряет свои рога, а чаще – сбивает ударом о дерево. А в середине мая, когда оживает природа и появляется первая зелень, на лбу у него пробиваются молодые бархатистые рожки.

Кормов в тайге в эту пору вдоволь: пышно зеленеет черемша, дружно растут молодые побеги ивы, распускаются осины, березы и другие лиственничные.

Каждую весну он выходил на солонцы. На горе под высокой лиственницей, в мощных корнях дерева находилось излюбленное лакомство изюбра – соленые булыжники и земляной песок. С годами звери разбили копытами песок, образовав большую яму с переплетенными в ней корнями.

Подходя к солонцам, нужно быть предельно внимательным. Мать, приводя его сюда, долго стояла, насторожив уши и повернув голову в сторону векового листвяка. Ни один, даже малейший, шорох, ни одно движение не ускользало от ее внимания. Этот инстинкт осторожности и самосохранения остался в крови детеныша.

Врагов у изюбря много – медведь не прочь подкараулить на водопое или солонце, рысь готова в любую минуту прыгнуть на шею, а зимой от волка одно спасение – ноги.