Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Михаил развел в стороны грязные руки, дескать, ничего с тобой не поделаешь, и уже спросил самого себя:

– А что: может действительно чайку принять?

– Чайку-чайку, – обрадовался Прокопьич, – давай поторапливайся – простынет чаёк-то…

– Ты куда? – услышал сзади голос жены Михаил.

– Да вот, до Прокопьевича надо сходить.

За двадцать с лишним лет совместной жизни Валентина научилась довольно хорошо понимать своего мужа. Вот и сейчас было ясно видно, что он серьезно озабочен, да вот не тем, чем нужно бы и, значит, может напиться – душёнка слабовата, отказаться не может.

– Ну, сходи, только смотри мне, – пригрозила вслед уходящему мужу.

Сосед в шлепанцах и широких спортивных штанах, в которые была заправлена изрядно оттопыренная на животе белая майка, стоял на крыльце и суетливо кланялся желанному гостю.

– Проходи, Георгич, чайку попьем. По-о-пьё-ом…

В огороде надалеко от дома стоял сколоченный из строганных досок небольшой стол, возле него две вкопанные в землю лавочки.

На столе красовался зеленый эмалированный чайник, какие были в ходу лет эдак пятьдесят назад, в голубой чашке лежало несколько свежих огурцов.

Михаил хорошо знал, что в этом чайнике первоклассный, пахнущий сивухой самогон. Сам Прокопьевич перестал пить водку лет десять назад после того, как отравился поддельной самокатной. С тех пор гнал свою, неподдельную, наливая в этот самый чайник, к которому, видно, пылал особой любовью.

Пробовал гнать хлебный из муки проросших пшеничных зерен, пробовал сахарный и даже из томатной пасты.

– Вся самогонка хороша, но хлебная, эта – особенная, – после третьей стопки обычно хвастался Михаилу.

Чайник обычно стоял у него наготове, всегда полно налитый и спрятанный в кухне на окошке за занавеской.

Немного посидев, мужики разговорились.

– А что, Георгич, – закусывая огурчиком, толковал разомлевший Прокопьевич, – может, на солонец сгоняем? Техника твоя на ходу?

– Технику-то мы в порядок приведем, – глядя на свои не совсем отмытые руки, буркнул Михаил, – а далече ехать-то надо?

– Да знаю я солонец один за Октябрьском. Раньше, когда работал в леспромхозе, часто на него ездили. Косулей всегда хватало, а иной раз и изюбры приходили. Теперь леспромхоз закрыли. Дорогу к нему немногие знают. Проверить можно.

– Не только можно – надо. Вот с патронами у меня туго, одна дробь осталась.

– У меня тоже всего один патрон с картечью с добрых времен завалялся. Да на солонце она и не нужна. Стреляешь с близкого расстояния – годится и дробь.

Михаил отвечал соседу, а между тем краем глаза видел, как жена Валя, вооружившись лопатой, подалась в огород копать картошку. Надо бы и ему следом за ней, да выпитое уже приятно разлилось по телу и вставать с лавочки не хотелось.

Неожиданно Прокопьевич затянул резким голосом старую, всем известную, песню:

Ой, мороз, мороз, не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня.

Он тянул нудно, плохо справляясь со своим повреждённым выпитой самогонкой голосом и почему-то размахивая перед собой большим кулаком. Но Михаилу отчего-то было приятно его слушать, словно с этой песней входило в его жизнь все, чего не доставало раньше.

Он склонил голову и с чувством присоединил свой бас к голосу соседа:

Не морозь меня, моего коня,

Моего коня белогривого.

Прокопьевич замолчал, прокашлялся в кулак, поднялся и неуверенной походкой прошел в дом, чтобы наполнить опустевший чайник. Михаил, покачиваясь всем телом из стороны в сторону, не переставал петь:

Моего коня белогривого.

У меня жена, ох, ревнивая…

Вышедшая навстречу Прокопьевичу жена, осуждающе покачала головой, забрала из рук мужа чайник и тихо сказала:

– Иди спать. Быстро.

Михаил ещё посидел с минуту, потом встал, оглядываясь вокруг себя, словно собираясь с мыслями, утер ладонью рот, смачно плюнул на землю и на негнущихся ногах потащился в сторону дома, однако не прекращая при этом тянуть:

У меня жена, ох, красавица.

Ждет меня домой, ждет-печалится.

Он слышал, как где-то в глубине дома сосед подпевал ему:

Я вернусь домой на закате дня,

Обниму жену, напою коня.

– И тебе не стыдно?! – Возмущенная Валентина готова была выцарапать мужу глаза. – Забор вот-вот завалится, столбы менять надо, а у тебя все одно. Все пьешь из меня кровушку, ирод.

Слышал или не слышал, о чём говорила жена, всем телом повалился на диван и захрапел.

Проснулся Михаил рано. Вышел во двор.

Солнце еще не взошло. Вокруг противно гудели комары. Душёнка тряслась, как овечий хвост. И в животе, и во рту было гадко, и сейчас он жалел, что поддался на уговоры соседа выпить.

То ли потому, что с молодости был непьющий, то ли по другой причине, но организм самогон не принимал.

Проблевавшись в густом кусте сирени, Михаил решил, что пить больше никогда не будет и что надо починить забор.

Глотнув воды и накинув на плечи застиранную фуфайку, он присел на лавочку возле дома. Сосредоточив взгляд на деревянном полу ограды, каковой в России издавна называют «чистым», и жадно потягивая «Приму», задумался о том, что время пролетает как-то уж совсем незаметно.

Двадцать лет назад купил отец ему этот старый дом. Отремонтировали с женой. Посадили деревья, взяли у знакомых собаку, которая тут же принесла щенков. Купили телевизор, мотоцикл.

Выросла и вышла замуж дочь, завели дом на соседней улице. Нарожала дочь внуков, и всем большим семейством теперь приходят к ним по выходным и праздникам – отметить и поиграть в карты.

Внук любит считать и высчитал, что дед Миша прожил на свете сорок восемь лет.

Он любил сидеть на этой лавочке и разглядывать нарядные клумбы с цветами, которые с особым удовольствием разводила Валентина. Высокие пушистые кусты георгинов с большими красными и фиолетовыми шапками, бледно-розовые гладиолусы, а вдоль бордюров – садовые ромашки перемешивались с анютиными глазками. Густые заросли «бешеных» огурцов с колючими зелеными шишками переплетались на натянутых веревочках, затеняя половину ограды.

Вернувшись из армии, Михаил сразу женился. То ли не хотел баловаться, бегая по девкам, то ли любовь к Валентине была такой сильной и смешивалась с благодарностью – все-таки два года ждала. Устроился работать слесарем на хлебозавод, да там и прикипел. Отец его, Георгий Иванович, веселый был человек: и выпить любил, и погулять. Но дело в работе знал твердо.

В начале шестидесятых полным ходом шло строительство Братской ГЭС, куда он и отправился подзаработать.

Направили его на монтажный участок. Тянули они по тайге ЛЭП-500.