Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Пока женщины, хлопоча возле плиты на кухне, собирали ужин, мужчины, взяв чистое белье, шли в баню.

Парились долго, обстоятельно, часто выходили отдыхать в тесный предбанник.

Отдышавшись на свежем воздухе, снова заходили в жаркую парную, плескали кипятку на раскаленные камни-дикари и от души охаживали себя березовыми, а то и пихтовыми вениками, которые привозил с лесосеки Прокопьевич.

Позже шли женщины с малышней, которые не выносили крепко натопленной парной и мылись с приоткрытой дверью.

После бани, распаренные, довольные подсаживались к столу ужинать. Пили крепко заваренный чай с молоком. Однако не обходилось и без стопочки горячительного из знаменитого чайничка. Начинали пораньше, пока женщины были еще в бане. При них добавляли еще. Частенько поход в баню заканчивался веселым, громким пением. И что тут скажешь: если уж одна на две семьи банька крепила дружбу двух соседей, то как же поживал народ, парясь в одной общей на весь посёлок? И Михаил помнил то время, когда все ходили в общую, понимая теперь, что потеряли они все вместе в посёлке, а не только Михаил с Владимиром. Помнил Михаил, как отец его ходил в общую баню, как готовился к ней, как мать утюжила ему исподнее, брюки, рубаху, как собирала сумку и как шагал он каждое воскресенье с веником под мышкой. Помнил и то, как впервые был взят родителем, как долго стояли в очереди, потом раздевались под шутливый говор мужиков, потом оказались среди множества голых дядек, потом жар парной и сиденье на ступеньке полка, потом необычайная лёгкость в детском теле и хруст молодого снега под ногами, когда возвращались после бани домой. Тогда-то и он, Михаил, впервые осознал себя почти взрослым и потом с нетерпением ожидал следующего воскресенья, чтобы снова пойти с отцом в баню. Вот и они с Прокопьевичем были совсем другими, пока он, Михаил, не построил свою собственную. Построил из зависти и по настоянию супруги, чтобы уж ни в чём не уступать соседу. А как же было всё-таки здорово – встретиться раз в неделю на каких-нибудь два-три часа, но эти немногие часы помнились потом до бани следующей. Они с Прокопьичем носят воду в баки – для горячей и холодной, готовят дрова. Женщины, каждая на особицу, колдуют над съестным у себя на кухнях и потом, после баньки, уставлен стол разносолами, какие в обычное время бывают только по праздникам, потому что ни одна из них не желает выглядеть плохой хозяйкой. Тут тебе и салаты всякие, и мясо жареное да пареное, и ватрушки какие-нибудь, и напитки ягодные. И никогда ведь не напивались мужики, а в удовольствие и усладу им бывали и сама банька, и стол, и общение. Теперь же встретятся, напьются и – разойдутся, словно ничего более их не объединяет. И каждый сам по себе старается не уступить друг другу в обустройстве усадьбы. Прокопьевич вот баллон привёз, асфальт положил в ограде. Теперь ему, Михаилу, надо чем-то взять, чтобы уж не ударить в грязь лицом хоть перед той же Валентиной. Потому на следующий день, сразу же по приходу домой, первым делом спросил у супруги:

– Ну как? Про баллон не спрашивали?

– Нужен им наш баллон, – недовольно отозвалась Валентина, и не понять было, чем или кем недовольна: то ли мужиком своим неразворотливым, то ли соседями недогадливыми – могли бы и заметить ярко-голубую железину в их дворе.

– Надо же… Ну, ничего. Мы люди негордые, сами можем сходить напомнить, чтобы хоть иногда поглядывали через заплот ограды.

Закурив, Михаил медленно пошел к дому соседа, издали, как бы сравнивая два баллона. Один старый и ржавый, а другой новенький, с голубыми переливами в вечернем закатном солнце.

– Эх, спасибо Максимычу, удружил…

Чувство превосходства распирало изнутри, и думалось Михаилу, что вот сейчас-то он и утрет нос Прокопьевичу.

– Какими судьбами? – с лейкой в руках встретил его сосед. И показал на лавочку, дескать, присаживайся.

– Никуда не торопишься, а то мне полить бы огурцы, иначе жена будет шибко недовольна?

– Не тороплюсь, поливай, – разрешил Михаил.

– И правильно, а чайничек у меня всегда заправлен, в полной готовности дожидается.

– Да не буду я.

– Заболел, что ли? Или съел чего?

– Ты меня, Прокопьевич, не доставай, – сам не ведая отчего злился Михаил, – я по делу пришел.

– Что, на солонец едем? Так это в пятницу надо, а сегодня вторник. Рано еще.

Михаил бросил взгляд на свой дом. Баллон стоял посреди ограды, кажется, ещё ярче сверкая голубизной. «Не видит или придуривается?»

– Ну, так что? Едем, или ты уже передумал? – Прокопьевич поставил лейку возле бочки с водой и сел напротив Михаила.

Понятно, не о солонце лихорадочно думал сейчас Михаил. Если сосед принесет сейчас свой чайничек, прощай баллон. Валька не простит. И, набравшись духу, показывая пальцем на баллон, выдавил из себя:

– На что он тебе сдался?

– Этот-то? Да вот выбросить хотел. Да больно уж тяжелый. Прошлым летом сварщики теплицу варили да и бросили в сарае. Я его до схода дотащил, чуть не надорвался.

Михаил оторопел и, хлопая глазами, смотрел то на баллон, то на соседа.

– Да, Георгич, – вдруг обратился Прокопьевич с просьбой, – Подсоби вытащить за ворота, одному тут не управиться. Зинку просил, а у нее радикулит.

Михаил посмотрел на Валентину, слышавшую весь разговор, хотел было что-то сказать. Потом махнул рукой и встал.

– Ну, так что, подсобишь?

Подняв с двух концов железину, мужики потащили её за ограду на улицу.

– Пионеры заберут на металлолом, – сказал Прокопьевич, отряхивая руки от ржавчины. – У тебя, я видел, тоже стоит такой. Может, помочь?

– Не надо, я сам справлюсь. А вообще – это не мой, – отозвался Михаил, направляясь к своему дому.

Михаил шёл и чувствовал, как по спине растекается холодный липкий пот, будто в это самое время, сейчас, он занят какой-то необычайно трудной, тяжёлой работой и никак нельзя её оставить. Он чувствовал, как с каждым шагом ему всё более хочется остановиться, повернуть назад, к соседу, чтобы сказать что-то извинительное, за что-то попросить прощения, хотя в то же время понимал, что ни в чём не виноват перед Прокопьевичем, и Прокопьевич ни в чём не виноват перед ним, Михаилом. Просто такая у них жизнь – у каждого своя. Просто у них свои собственные в этой жизни дороги, свои линии поведения, свои представления о ценностях, как свои собственные дома, обстановка в них, свои одежёнка, обувка, свои привычки, привязанности, свои лад и строй.