Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

лейтенанту, а он… у этого и спрашивает: «Ваш? Что в вещмешке?» — и глазами на него указывает. Смотрю, у того глаза забегали, но продолжает улыбаться… «Ребят, — отвечает, — вы чего? Тушёнка там. Американская. Могу поделиться». Развязывает верёвку и в самом деле вынимает банку американской тушёнки. Суёт мне в руки, потом другую банку вынимает и тоже мне отдаёт. «У меня много… — говорит, — я не жадный. У меня товарищ на продскладе служит, он и угостил… А куда я с этим добром, вот и решил спрятать… временно. А вы чего подумали?» «Значит, твой дружок ворует, а ты пользуешься. Так? — спрашивает у него Сироткин зловещим голосом и приказывает мне: — Ну-ка, Алимов, сложи банки обратно и возьми вещмешок у него. Гад, люди голодают, а он продуктами торгует. Знаю я вашего брата-спекулянта. Сейчас вот отведём в комендатуру, пускай там с тобой и разбираются». Только он так проговорил, как этот немецкий холуй отталкивает меня и резво сигает за стену вместе с вещмешком… Упал я, не успел подняться, вижу, а вещмешок летит обратно к нам… Я ещё успел подумать, что он хочет откупиться… Ну, чтоб мы тушёнку взяли, а его не тронули… дали ему возможность сбежать.

На острых скулах красноармейца вспухли желваки, нервно задёргался живчик на левой щеке, задрожали плотно сжатые губы. Было заметно, что ему немало составило труда, чтобы не расплакаться.

— Тут и прогремел взрыв, — глухо выдавил он из себя и, мучительно дёргая кадыком, сглотнул слюну, которая стала вдруг горькой-прегорькой. — Ребят сразу насмерть… Меня спасло, что я в это время лежал… В дыму я видел, как он мелькнул, убегая… А потом… пришёл товарищ лейтенант… Если бы не он… да старшина… меня теперь тоже не было на свете…

Алимов глубоко вздохнул и сразу же поморщился от боли в боку, откуда вчера извлекли осколок. Не зажившая рана всё ещё продолжала кровоточить. После недолгого молчания он сказал:

— Сосед мой… ну, тот, что вышел… он сапёр. Они когда переправу наводили, ему ногу до колена и оторвало при авианалёте. Так вот он говорит, что среди банок настоящей тушёнки, скорее всего, были замаскированные под тушёнку зарядные устройства. Говорит, что на вооружении у диверсантов состоят особые заряды повышенной мощности взрыва, вмонтированные в противогазные сумки, вещмешки, консервные банки, либо в виде пищевых концентратов, или кусков каменного угля. Как бы это обычное дело для немецких шпионов… Похоже на то. Но нам ещё не приходилось встречаться с такими мудрёными взрывчатками… Поэтому мы даже и подумать не могли, что у него в вещмешке… смерть наша таилась. Товарищ капитан, он правду сказал… мой сосед?

— У этих нелюдей много чего ещё в запасе имеется, — ответил Зимарин, внимательно выслушав рассказ красноармейца. — Наша задача в том и состоит, чтобы своевременно реагировать на любые вызовы гитлеровцев.

* * *

Пополудни этого же дня два взвода сапёров приступили к разборке завала. Работы велись в ускоренном режиме, чтобы до наступления темноты завершить все дела.

В этот день, как нарочно, солнце жгло немилосердно, обжигало палящими лучами и без того загорелые, обветренные лица красноармейцев. Поднятая ими горячая пыль, садилась на мокрые спины, на потные, распаренные лица, и скоро брови и выбивавшиеся из-под пилоток волосы стали выглядеть белёсыми, словно прихваченные изморозью. Всё тело невыносимо зудело, чесалось, в ноздрях скапливались сухие мельчайшие частицы, отчего дышать становились трудно. Тогда красноармейцы запросто зажимали большим пальцем поочерёдно ноздри и с шумом сморкались, затем вытирали грязной ладонью нос, а ладонь о гимнастёрку и снова приступали к разбору кирпичей, отвалившейся штукатурки, ворочали ломами огромные глыбы обрушенных стен.

Трудились сапёры без отдыха, отвлекались лишь на то, чтобы попить воды из деревянной бочки, которую на подводе привёз знакомый контрразведчикам бородатый и косматый старик. Стоявшая в тени бочка с водой быстро нагрелась. Но и тёплая противная вода была сегодня как никогда красноармейцам в радость. Больше всего, конечно, страдали самые заядлые курильщики, которые без курева не могли обходиться и минуты. Но и они терпеливо сносили вызванные срочностью непредвиденные неудобства, не роптали, понимая важность происходящего. Пахло раскалённой пылью, сгоревшим порохом, а ещё гудроном и битумом, поднимавшимся от расплавленного серого асфальта колеблющимся сизым маревом.

Не прекращавшиеся ни на минуту работы дали свои плоды: к трём часам пополудни завал был в основном разобран. Теперь оставалось добраться до трупов лейтенанта и автоматчика, засыпанных метровым слоем щебня и битого кирпича. Препятствием к ним и к тому, что могло находиться неподалёку от них в тайнике (а в его существование контрразведчики верили непоколебимо), являлись тяжёлые бетонные плиты, кособокой грудой валявшиеся сверху.

— Подкоп надо делать, — уверенно заявил старшина с медалями на впалой груди. Лет ему было около сорока пяти, но он работал наравне с молодыми. Когда он орудовал тяжёлым ломом, выкорчёвывал отколотую глыбу от стены, или складывал в носилки битые половинки кирпичей, награды у него солидно позвякивали. — Это самый действенный способ. К тому же быстрый. Ежели бетонные плиты цеплять тросом и тянуть потом танком или бронемашиной, от ребят, которые там находятся, — он глазами хмуро указал на плиты, — ничего не останется… Мы и кости их собрать тогда вряд ли сможем.

Было видно, что опытный старшина пользуется уважением не только у молодых сапёров, но к его словам прислушивается и лейтенант, под началом которого они прибыли. Он перевёл взгляд на Зимарина, щуря на солнце усталые, с красными веками от едкой цементной пыли глаза, согласно кивнул.

— Приступайте, — распорядился Зимарин.

За короткое время их разговора сапёры успели свернуть одну на всех самокрутку и теперь торопливо курили, пустив её по кругу. Высокий ефрейтор с обелёнными ресницами, с серыми полосами пота на вытянутом лицо, чья очередь настала курить, поспешно сделал пару затяжек, затем плюнул себе в ладонь и, бережно загасив газетный окурок в слюне, с хозяйской рачительностью спрятал за отворот пыльной пилотки.

Прошло больше двух часов томительного ожидания, прежде чем сапёры обнаружили первую находку: торчавшую из-под щебня подошву офицерского сапога. С величайшими предосторожностями сапёры разобрали завал, извлекли на свет изуродованные, уже начавшиеся разлагаться тела лейтенанта и рядового автоматчика. В ноздри ударил тонкий, чуть сладковатый запах мертвечины. Затаив дыхание, отводя глаза от опухших, словно надутых воздухом, синих, как чернила, лиц с налётом серой пыли, трупы погрузили на полуторку и отправили в городской морг для последующего