Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

Приступаем работе. Зёрна скоро взойдут. Связь режиме. БРО», — зачитал он текст, написанный каллиграфическим разборчивым почерком на сером листе бумаги. — Тут, думаю, всё понятно. Приземлились без осложнений, приступают к сбору информации, как что-то нароют, сообщат, и позывной. Пока ничего нового, к сожалению.

— Разрешите, товарищ подполковник? — вновь подал взволнованный голос Зимарин. — Я по поводу того тяжело раненного автоматчика Геннадия Алимова, которого Ерёменко с Палычем вовремя вынесли… спасли из-под обломков. Думаю, надо с ним поговорить в срочном порядке, выяснить, почему «лейтенант» привлёк внимание патруля комендатуры? Что-то ведь в нём их насторожило? Да и в перестрелке с Семакиным он бросил в него взрывное устройство, закамуфлированное под тюбик зубной пасты. Выходит, всё время носил с собой, чтобы в экстренном случае воспользоваться. Но как-то не по назначению он использовал… Может, и в самом деле хотел убить Семакина, а может, просто увести его за собой, надеясь, что перекрытие рухнет и всё погребёт под собой. Зачем-то немецкий агент всё-таки приходил в разбитый дом? Наверное, что-то у шпионов было там спрятано? В этом тоже следует обязательно разобраться. На основании выше изложенного прошу выделить два взвода сапёров разобрать завал…

— Добро, — дал своё согласие Черкасов. — Держите меня в курсе.

Глава 14

Медсанбат размещался в бывшей школе, в двухэтажном приземистом здании из красного кирпича. У подъезда стояли два санитарных фургона с красными крестами, грузовая полуторка и подвода. В телеге сидел, свесив ноги, обутые в драные сапоги, старичок с белой растрёпанной бородой; из-под нахлобученной на уши заношенной до блеска кепки торчали свалявшиеся, давно не мытые космы. Старик не спеша покуривал самосад, с сочувствием поглядывал на происходящее вокруг него, изредка дёргал вожжи, когда изрядно костлявая лошадёнка натягивала постромки, стараясь достать ощеренными жёлтыми зубами редкий кустик ещё не затоптанной травы.

На солнечной стороне, привалившись спинами к стене, поодиночке и малочисленными группами сидели легко раненные солдаты. В их среде шёл разговор негромкий, сдержанный. В отличие же от них в другой компании, которая собралась в количестве двух десятков человек под тополями на поваленных брёвнах, то и дело слышались взрывы дружного хохота, искренние удивлённые восклицания. Сразу можно было определись, что там всеми заправляет штатный балагур. Такие люди, которые ни при каких жизненных ситуациях не унывают и не падают духом, обязательно найдутся среди народа и всегда поднимут настроение своим товарищам, и не только им одним.

Неподалёку от них молодая санитарка развешивала только что постиранное бельё. Кальсоны, нательные рубахи, бинты, простыни и другие вещи в большинстве своём были испачканы в крови, отмыть их до чистого состояния представлялось невозможным: жёлтые разводы и бурые пятна от въевшейся крови остались навечно. Верёвки для сушки белья были высоко натянуты между могучими старыми тополями с раскидистой, густой кроной. Изнанка колыхавших на лёгком ветру листьев серебристо сверкала на солнце.

Чтобы дотянуться до верёвок, девушке приходилось становиться на носочки. Тогда белый халат её приподнимался, обнажал округлые коленки и часть бледных тонких бёдер. Солдаты незаметно косились в её сторону, затаённо вздыхали, но от всяких шуток воздерживались, справедливо считая их в такой ситуации неуместными. Просторные даже по виду кирзовые сапоги санитарки едва ли не до широких голенищ утопали в траве, разросшейся за два года войны безмерно, пока здание находилось в заброшенном состоянии.

Контрразведчики выбрались из «доджа», направились к входу. Палыч остался сидеть в машине. Навалившись грудью на руль, неподвижно замер, устремив тоскующий взгляд на весёлую солдатскую компанию. Время от времени по его лицу мимолётными тенями пробегали муки раздумий: было заметно, что он ещё не отошёл от скорби, не свыкся со смертью своего юного товарища — рядового Петьки Крутикова, и беззаботный вид молодых солдат снова о нём напомнил.

Чем ближе Зимарин, Семакин и Ерёменко подходили к больничному корпусу, тем явственнее в тёплом воздухе ощущался острый запах карболки и йодоформа, забивая тонкий, чуть пряный аромат вековых лип и разнотравья. В какой-то момент им даже показалось, что вокруг незримо витает также запах увечья и безнадёжности.

— Дорогу! — довольно грубо кто-то крикнул сбоку, и они с какой-то суетливой поспешностью постеснились, пропуская санитаров с носилками.

На них лежал маленького роста танкист. Его обгоревшее лицо было сплошь покрыто бурой засохшей коркой, не было видно ни ноздрей, ни рта, а вместо глаз зияли пугающие красные провалы. Чёрный комбинезон с рыжими проплешинами от огня приварился к мясу, а там, где он был порван и свисал лохмотьями, красная, как у варёного рака, кожа была вспучена синими волдырями. Танкист находился в беспамятстве, громко и жалобно стонал, тянул на одной ноте: «А-а-а», пытался шевелить обгоревшими, похожими на сгоревшую спичку, обугленными пальцами рук, лежавшими плетью вдоль туловища.

Семакин на секунду представил себя слепым и сейчас же содрогнулся от суеверного ужаса, отторгая такую перспективу, понимая, что он никогда не смирится с таким положением. Затем бросил взгляд на грузовую полуторку, откуда только что сгрузили носилки с человеком, который ещё недавно был, очевидно, красивым парнем, а теперь представлял собой обгоревшую головешку. Дощатое дно кузова было засыпано речным песком и устлано соломой, чтобы легче было проводить дезинфекцию. Заметив обширные пятна крови не только на примятой соломе, но и на бортах, Семакин поспешно отвёл напряжённый свой взгляд и заторопился за товарищами.

Палата, в которой находился автоматчик, была размером с обычный класс. Впрочем, раньше класс здесь как раз и был на самом деле, только нынче отсутствовали парты, а на стене даже осталась доска. Некий умелец из числа раненых бойцов мелом нарисовал на ней замечательный по сюжету рисунок: парень с девушкой танцуют вальс, должно быть, в городском парке, потому что вокруг видны фонари. Мел уже успел осыпаться, но рука ни у кого не поднялась, чтобы стереть. Картина напоминала о мирной жизни, к которой все они обязательно вернутся. Внизу, очевидно, кто-то уже другой, старательно вывел две строчки из стихотворения Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…»

Металлические кровати стояли в несколько рядов — до того здесь было тесно. Но контрразведчикам повезло, ибо в эту минуту палата пустовала, так как все «ходячие» ушли на улицу дышать свежим воздухом, а ещё там можно было вволю курить и громко хохотать, никого не беспокоя. В палате остались лишь тяжело раненный Геннадий Алимов