Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

— Неудобно, — замялся тот, бросая умоляющие взгляды на товарищей.

— Чего ты, как девка, ломаешься? — сердито прикрикнул Зимарин. — Переодевайся. Некогда нам тут рассиживаться.

Бокарёв незаметно кивнул жене. С опаской поглядывая на окна, за которыми поминутно синело от ярких грозовых всполохов, Марфуша вышла в сени. Отсвечивая в лиловом полусумраке незагорелыми ягодицами, Палыч проворно переоделся, вполголоса чертыхаясь и матерясь. Прислонив костыли к стене, председатель присел на край скамейки, где оставалось ещё место, вынул из кармана затёртый кисет.

Марфуша вернулась с охапкой сушняка, разожгла на загнетке огонь. Под ревностным взглядом Палыча, который сидел на кровати, стыдливо прикрывая свои чресла старым байковым одеялом, она выжала его мокрую одежду над поганым ведром и развесила на верёвке около печи сушиться. Исполнив женские дела, Марфуша опять вернулась к своему рукоделью, время от времени бросая тревожные взгляды на разговаривающих вполголоса мужчин.

— Товарищ Бокарёв… Виктор Алексеевич, — между тем расспрашивал председателя Зимарин, — ничего странного за эти дни не замечали? Может, люди чужие в деревню заходили? Или ещё что? Вспоминайте, вспоминайте… Это очень важно.

— Нынче встретить чужого человека особого дара не надо, — рассудительно отвечал мужчина, неторопливо потягивая цигарку, одним локтем опираясь на уцелевшую ногу, сбоку поглядывая на сидевших рядом контрразведчиков. — Что ни военный, то незнакомое лицо… А свой он или чужой, кто же их разберёт. В его ж голову не влезешь, чтобы узнать, какие там у него потаённые мысли… То-то и оно.

Встретил тут недавно в лесу одного капитана на трофейном мотоцикле. Я как раз направлялся по неотложному делу в Булгаковские Выселки… Значит, еду себе, лошадка моя мерно шагает, хвостом помахивает, разгоняет оводов, которые так и норовят живьём сожрать смирную животинку… Кругом тишина, птички райские поют. Я уж было придрёмывать начал, вдруг слышу неподалёку тарахтенье мотоциклетного мотора, у меня аж сон в момент пропал. «Кто же это, — думаю, — на мотоциклетке по лесам шарится?» А у меня в телеге на всякий случай под сеном немецкий автомат припрятан… Ежели какой недобрый человек, то у меня вся надёжа на оружие. А уж справляться я с ним научился на фронте будь здоров. Впрочем, кто ж по нынешним временам не умеет с ним обходиться? Малый ребёнок — и тот пульнёт в тебя из него за милое дело. Так вот… про себя думаю, остановиться или нет? Но виду никакого не подаю, продолжаю себе ехать дальше… только ближе к автомату подвинулся.

И тут вылетает из кустов прямо на меня на немецком мотоцикле военный в звании капитана. Не ожидал он, видно, меня увидеть, остановился. А сам по сторонам всё зырк да зырк. «Э-э, дружок, — думаю, — если ты что-то замыслил против меня недоброе, я ведь могу и отлуп дать». Только что с меня взять? Кобылу хромую? А больше у меня при себе ничего и нет, беден как церковная мышь. Но он вдруг заулыбался… поздоровался со мной, расспросил, откуда еду и куда направляюсь. «Да ты, — говорит, — не бойся, не сомлевайся, свой я… Состою на службе у командующего артиллерией фронта генерал-майора Варенцова личным порученцем». Называет он мне его имя и отчество, документы показал. Всё чин чином…

Ерёменко порывисто подался вперёд, спросил:

— Не запомнили его фамилию?

— Да как-то ни к чему мне это… Вроде бы что-то там с вертушкой связано.

— А при себе у него ничего не было? — Это уже спросил Семакин. — Вещмешок, например…

— Вещмешка точно не было, — отрицательно качнул головой Бокарёв. — Я бы увидел. А вот сумка была. Знаете, такие ранцы висят по бокам у немецких мотоциклов? Только у него этот ранец находился на багажнике, на ремнях прикреплён. И всё… Ну-у, само собой, пистолет в кобуре… Планшетка…

— Как он выглядел, можете описать? — неожиданно с требовательными нотками спросил Зимарин. — Может, запомнили какие-то особые приметы? Пальца на руке нет, шрам на лице присутствует?..

Председатель неопределённо пожал плечами.

— Да, собственно, ничего особенного в нём не было, — неуверенно ответил он. — Человек как человек.

Он хотел было затянуться цигаркой, но вдруг передумал, задержал руку на полпути. Жмурясь от струящегося сизого дыма, с расчётливой медлительностью заговорил, стараясь вспомнить некоторые подробности из внешнего облика недавнего собеседника, которые могли бы как-то облегчить поиски контрразведчикам немецких парашютистов-диверсантов:

— Вы знаете, он хоть и улыбался при разговоре, но глаза у него при этом оставались дюже холодными… я бы сказал, даже колючими. И собой неказистый, низкорослый… — Он поднял руку, отмеряя от пола примерный рост капитана. — Где-то так. А ежели говорить об особенных приметах… Не знаю, особенные это приметы или не особенные, но надбровные дуги у него сильно вперёд выпирают, прямо нависают над глазами… Больше ничего добавить не могу, — сказал он после минутного размышления.

— И на этом спасибо, — поднялся Зимарин и крепко пожал руку Бокарёву, обернулся к окну.

На улице дождь уже не лил так сильно, разведривалось, тёмная грозовая туча уползла за лес, заметно посветлело и в хате.

— Пора и нам честь знать, — сказал Зимарин, собираясь покинуть гостеприимный дом. — Как там у нас с обмундированием Палыча?

Приподнявшись с приступки, Марфуша пощупала гимнастёрку, галифе, кальсоны с рубахой почему-то трогать поостереглась, улыбнулась:

— Совсем уже высохло всё. Оно и неудивительно… жара-то.

И только тут контрразведчики обратили внимание, что в крошечном помещении стоит несусветная жара.

— Тепло у вас, наверное, зимой? — спросил с завистливыми нотками Ерёменко.

— Тепло, — эхом отозвалась хозяйка, снова примащиваясь на приступок.

Опираясь на руку, Бокарёв сноровисто поднялся, с видимой ловкостью допрыгал на одной ноге до печки, снял с верёвок сухое обмундирование, аккуратно бросил Палычу на колени. Было видно, что в доме одноногий инвалид привык обходиться без костылей.

— Марфуш, ты бы на порог вышла, как там с погодкой-то? — по-доброму попросил он, явно намекая жене, чтобы предоставила возможность стеснительному старшине переодеться.

— Ой, — притворно воскликнула Марфуша, — я и забыла! У меня ведь на улице-то… — Она сокрушённо взмахнула рукой и торопливо вышла в сенцы.

Только Палыч успел облачиться в своё обмундирование, как в хату вбежала испуганная Марфуша. Суматошно тыча пальцем в сторону сеней, взволнованно выпалила:

— Там кто-то на коне верхом скачет!