Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

— Не трогай! — внезапно заорал Семакин и, метнувшись к водителю, сильным рывком за рукав потянул его на себя, упали они вместе. Проворно вскочив на ноги, лейтенант дрожавшим от испытанных чувств тревожным голосом повторил: — Не трогай… — Потом с трудом сглотнул вдруг пересохшим горлом и с виноватой улыбкой негромко пояснил: — Мина там… противопехотная.

Палыч тяжело поднялся. Отряхивая галифе от прилипших мокрых травинок с примесью грязи, негромко произнёс, стараясь шуткой скрыть своё волнение:

— Ну и напугал ты… Налетел… как коршун.

Затем снял пилотку и вытер выступившую на лбу испарину, с видимым облегчением вздохнул.

Зимарин и Ерёменко проворно присели на корточки, старательно выискивая глазами мину под трухлявой сосной.

— Не вижу, — через минуту признался Зимарин каким-то чужим, глухим голосом, так и не найдя никаких следов присутствия там мины. — Видно, совсем нюх потерял.

Семакин оглянулся, сломил прутик от молодой осинки и, присев рядом, указал кончиком на чуть видневшийся из грязи запал с усиками, который можно было принять за мелкий сучочек, вдавленный в землю. Собственно, за сучок его и приняли.

— Вот незадача, — расстроился Ерёменко. — Как быть?

Подошли сидевшие в кузове автоматчики, заметив, что происходит.

— Разрешите, товарищ капитан, я её обезврежу? — обратился к Зимарину тот самый шустрый паренёк, который несколько минут назад просил у Семакина папиросы. — Вы не думайте, я справлюсь. Я ведь одно время в разведроте служил, пока ранение не получил. Проходили мы там минное дело. По крайней мере, с этой уж точно справлюсь, — заявил он самоуверенно, при этом в щёлочках прищуренных глаз зрачки у него мерцали тёмным малахитовым светом, как у шкодливого деревенского кота.

Откровенно оценивающим взглядом Зимарин оглядел его сначала сверху вниз, затем снизу вверх, явно сомневаясь в его способностях по разминированию. Нет, не внушал ему доверия этот на вид простоватый паренёк, утонувший в просторной для его мелкого роста плащ-палатке, низ которой практически волочился за ним по земле.

— Это противопехотная мина S-34, на немецкий манер «Шпрингмина», а по-нашему: «Мина-лягушка», — торопливо заговорил автоматчик, не сводя своих малахитовых зрачков с потемневших глаз капитана, заметив, что тот всё же колеблется. — При срабатывании взрывателя вышибной заряд выбрасывает на высоту порядка 0,5–1,5 метра боевую часть мины, в корпусе которой находится 360 готовых поражающих элементов. На 20 метров в окружности гарантированная смерть. — Он ненадолго замолк, переводя дух. — Да и росту я, вы же видите, какого… Пролезу под сучками и не чиркну, — привёл он последний, по его мнению, железный аргумент. И не дожидаясь от нерешительного капитана окончательного согласия, быстро скинул с себя плащ-палатку, оставшись в гимнастёрке. На его тщедушной груди в тени деревьев тускло блеснули награды: медаль «За Отвагу» и орден Славы третьей степени.

Но даже вид боевых наград не произвёл на Зимарина нужного впечатления. В храбрости паренька он нисколько не сомневался, но в данный момент дело обстояло по-другому, и взорвись этот легкомысленный мальчишка на мине, он никогда себе не простит, что доверился ему.

— Сам пойду, — увесисто сказал Зимарин и решительно направился к злополучному стволу, под которым таилась смерть.

Но настырный парень оказался не из тех людей, кто легко сдаётся, забежал ему наперёд и стал, перегородив дорогу.

— Товарищ капитан, — со злыми нотками в срывающемся от волнения голосе заговорил он и с силой ткнул большим зачерствелым пальцем в звезду на груди, — вот эту награду я получил, когда мы с ребятами ходили за «языком». Сапёры освободили нам проход на нейтральной полосе. А возвращаться нам пришлось в другом месте заминированной нейтральной полосы… Там я и отличился, собственноручно разминировав ночью проход…

Это, конечно, в корне меняло дело, и Зимарин скрепя сердце согласился. Он по-отечески положил ему на плечо ладонь, проникновенно сказал напутственные слова:

— Удачи… сынок.

— Я справлюсь, — так же негромко ответил парень. — Только вы все отойдите подальше на всякий случай… Мало ли… Вы тоже, товарищ капитан.

Зимарин дождался, когда боец приблизится к стволу, ляжет на живот и, плотно прижимаясь своей тщедушной грудью к земле, осторожно поползёт по сырому песку к мине. Спрятавшись неподалёку за берёзу, он видел, что каждый метр давался тому с трудом; гимнастёрка на спине цеплялась за острые выступы сучков, и парню приходилось, как змее, извиваться, чтобы освободиться от их объятий. По лицу автоматчика стекал обильный пот, пальцы подрагивали, и он всё время водил кончиком языка по пересохшим губам.

Зимарин наблюдал с чрезвычайным волнением. По мере того как красноармеец всё ближе продвигался к мине, а потом лёжа, что было опасно вдвойне, а то и втройне из-за неудобного положения, стал совершать с ней известные манипуляции, тревога накалялась. Капитан интуитивно с содроганием ожидал каждую секунду неминуемого взрыва. У него даже у самого начали заметно дрожать пальцы, которыми он держался за шершавый ствол берёзы.

Время, казалось, навечно замерло, как вдруг Зимарин с несказанным для себя облегчением заметил, что красноармеец зашевелился, пятясь задом, стал выбираться из-под нависшего над ним громадного комля. Парень неловко, как-то заторможенно поднялся, выпрямился и, вытянув руку вверх, показал обезвреженную с пятнами ржавчины мину. На его бледном потном лице, с прилипшими к нему коричневыми сосновыми иголками и сизыми частицами трухи и гнили застыла кривая, как будто искусственно прилепленная улыбка, но малахитовые глаза по-прежнему светились отчаянной решимостью.

— А вы не верили, товарищ капитан, — сказал он, широко размахнулся и далеко в кусты закинул теперь уже безвредную мину. — Я же говорил, что справлюсь.

— Сомневался я в тебе, парень, — честно признался Зимарин. — Но теперь вижу, что ты отличный сапёр. — Он с явным почтением подал красноармейцу его плащ-палатку, обернувшись, крикнул, подходившим с весёлыми возгласами автоматчикам: — Уберите с дороги сосну — и в машину!

Они углубились в лес ещё километров на пятнадцать, когда заросшая муравой и подорожником дорога стала плавно заворачивать, судя по карте, к реке. Собственно, это было заметно и без карты. Потому что с той стороны повеяло свежим ветром, в котором явственно чувствовался запах воды, тины и влажного ила.

Скоро впереди среди деревьев блеснула полоска искрящейся на солнце водной поверхности. Подъехали. Между лесной кромкой и рекой располагался кочковатый неширокий луг. Сияющий от множества влажных цветов калужницы и ириса болотного, он был похож на живой жёлтый ковёр. Порхали мелкие голубенькие