Обычай страны - Эдит Уортон

хладнокровии, ленивом великодушии, веселой отстраненности, с которой он держался в пылу деловых споров, где возникал конфликт интересов. Его также окружал ореол тайны, еще более усиливая интерес к нему: казалось, никто не знает, откуда он взялся и как заполучил информацию, которая сейчас делала его столь грозным противником.

– Я бы хотел на него взглянуть, – сказал Ральф. – Должно быть, это хороший образец тех немногих живописных типов, что у нас имеются.

– Да, было бы интересно его отловить, хотя самые живописные типы с Уолл-стрит в гостиной обычно скучнее всех, – задумалась Клэр. – Но разве Ундина его не знает? Кажется, я видела их вместе.

– Ундину и Моффата? Получается, ты его знаешь? Ты с ним знакома?

– Нет, незнакома, но я его видела. Кажется, это было несколько лет назад. Да… В театре, сразу после того, как ты объявил о помолвке. – Ее голос слегка задрожал, как будто она боялась, что он поймет причину, по которой она помнит точную дату. – Ты пришел к нам в ложу, – продолжала она, – и я спросила, как зовут краснощекого мужчину рядом с Ундиной в партере. Ты не знал, но кто-то сказал нам, что это Моффат.

Ее тон поразил Марвелла сильнее, чем ее слова.

– Странно, что Ундина ни разу о нем не упоминала, если они знакомы, – равнодушно ответил он.

Авто притормозило у его дома, и Клэр, протянув Ральфу руку, впервые посмотрела ему в глаза.

– Почему ты не приходишь меня проведать? Я так по тебе скучаю, – сказала она.

Он сжал ее ладонь и ничего не ответил, но после того как авто укатило, еще какое-то время стоял на тротуаре, глядя ему вслед.

Когда он вошел, в коридоре было темно, а в маленькой, заставленной мебелью гостиной – пусто. Горничная сообщила, что миссис Марвелл еще не вернулась, и он поднялся в детскую. Но на пороге его встретила няня и шепотом попросила не шуметь, поскольку успокоить мальчика после испытанного днем разочарования было нелегко. Ей только что удалось уложить его спать. Ральф ушел к себе и рухнул в старое, еще времен колледжа, кресло, в котором четыре года назад ночь напролет предавался мечтам об Ундине. У него не было своего кабинета; пришлось втиснуть в маленькую спальню картины, книжные шкафы и другие реликвии юности. Среди них его захлестнуло воспоминание о той, другой ночи – ночи, когда он услышал «зов»! Тогда он по глупости не распознал его значения, а теперь вдвойне чувствовал себя посмешищем, ибо до сих пор пребывал в его власти. Пламя любви, распалявшее страсть к жене, теперь едва теплилось; всем надеждам на преображение, всем иллюзиям пришел конец, но они оставили после себя неутолимое желание ее близости, ее улыбки, ее прикосновения. Вся его жизнь сводилась к бесконечным усилиям получить эти милостивые дары посредством той или иной уступки: он пожертвовал литературными проектами, сменил профессию на чуждый ему по духу бизнес и постоянно пытался заработать достаточно, чтобы удовлетворить ее растущие требования. Вот куда привел его «зов»… Часы пробили восемь, но одеваться, пока не придет Ундина, было бессмысленно, и он вытянулся в кресле, взял трубку и вечернюю газету. Мимолетное раздражение испарилось; после работы он, как правило, слишком уставал, чтобы поддерживать в себе эти чувства. Но он ждал с любопытством – с каким-то отстраненным любопытством, – какой предлог придумает Ундина, чтобы объяснить свое опоздание, и как будет оправдываться, что забыла о дне рождения ребенка.

До половины девятого он читал, затем встал и лениво подошел к окну. Ни одна карета, ни одно авто не появилось из-за угла на безлюдной улице, откуда он ожидал появления Ундины, и Ральф рассеянно посмотрел в противоположную сторону. Там тоже было почти пусто, настолько пусто, что он за несколько кварталов разглядел сияющие фонари большой прогулочной машины, мчавшейся по улице со стороны Морнингсайда. По мере приближения ее скорость падала, и вот она прижалась к бордюру и остановилась у его двери. В свете уличного фонаря он узнал в выпрыгнувшей из машины женщине свою жену, а в ее облаченном в меха спутнике – знакомого мужчину. Авто помчалось прочь, а Ундина взбежала на крыльцо. Ральф вышел на лестничную клетку. Она поднималась быстро, как будто надеялась пробраться к себе незамеченной; заметив его, она остановилась и запрокинула голову. Свет падал на ее растрепанные волосы и сияющее лицо.

– Ну как? – сказала она, улыбаясь ему.

– Тебя весь день ждали на Вашингтон-сквер. День рождения мальчика так и не отпраздновали, – сообщил он.

Она покраснела, но тут же бросила в ответ:

– Почему, что случилось? Почему няня не отвезла его?

– Ты обещала приехать за ним, вот она и ждала.

– Но я звонила…

«Это ложь?» – спросил он себя, а вслух сказал:

– Откуда?

– Из студии, конечно… – Она распахнула плащ, будто подтверждая правдивость своих слов. – Позирование заняло больше времени, чем обычно… Он никак не мог разобраться с платьем…

– Я думал, он устроил прием с чаем.

– Он выпил чаю потом; он всегда так делает. И пригласил пару человек взглянуть на мой портрет. Это меня тоже задержало. Я не знала, что придут гости, а когда они появились, уже не могла просто взять и сбежать. Это выглядело бы так, словно мне не понравилась картина. – Она замолчала, и какое-то время они пристально разглядывали друг друга. – Кто тебе сказал, что там был чай?

– Клэр Ван Деген. Мы виделись у моей матери.

– Значит, все же нашлось кому тебя утешить!..

– Няня не получала никаких сообщений. Мои родные страшно расстроены, а бедный ребенок все глаза выплакал.

– Господи! Ну и суматоха! Но я могла бы догадаться, что мое сообщение не доставят. В глазах твоих родных всегда виновата только я.

С видом уязвленной гордости она направилась к себе, но он ее задержал.

– Ты только что из студии?

– Да. Уже очень поздно. Мне пора переодеться. Между прочим, мы ужинаем у Эллингов.

– Знаю… Как ты приехала? На такси?

Она обратила на него прозрачный взор.

– Нет. Не смогла поймать, поэтому меня подвез Питер. Он сущий ангел. Я вся окоченела. Мы ехали в его открытом авто.

На щеках ее по-прежнему играл румянец, нижняя губа чуть подрагивала. Ральф затеял весь этот разговор исключительно для того, чтобы иметь возможность сказать: «Если ты прямиком из студии, почему я видел, как вы ехали со стороны Морнингсайда?»

Без этого в допросе не было никакого смысла. Он бы только зря пожертвовал своей гордостью. Но теперь, когда они стояли друг перед другом, едва ли не касаясь, она вдруг показалась ему совершенно чужой и