Обычай страны - Эдит Уортон

– Это все? – с легкой улыбкой спросила она.

– Да. Лучше переоденься, – сказал он и направился к себе в спальню.

XVI

Жизненные повороты редко отмечены дорожными знаками; точнее, знак всегда есть, но, как правило, установлен на расстоянии – как уведомления о крутом холме или переходе через железнодорожные пути.

Размышляя об этом, Ральф Марвелл подумал, что для него знак был установлен более трех лет назад в роще падубов в Италии. В тот день чаша его жизни казалась наполненной до краев – так он считал тогда. Теперь же понял, что в какой-то момент она переполнилась: содержимое выплеснулось, оставив чашу пустой или, по крайней мере, обнажив на дне осадок, ранее скрытый нектаром. Теперь он знал, что уже не сможет смотреть на руку жены, не припоминая того, что прочел на ней в тот далекий день. На поверхности все было мило, но под розовыми линиями он разглядел предупреждение.

С тех пор его преследовал призрак – печальный дух его иллюзий. Каким-то образом он вдохнул в него жизнь, раскрасил яркими красками, придал ему вещественности посредством своей великой жажды – так человек вдыхает подобие жизни в дорогого сердцу утопленника, которого не в состоянии отпустить. Все это снизошло на него с болезненной отчетливостью наутро после разговора с женой на лестнице. Обдумывая его, он обвинил себя в том, что ему не удалось довести свои подозрения до логического конца, потому что он не осмеливался взглянуть правде в глаза. Но он знал: дело не в этом. Он боялся не правды, а очередной лжи. Если бы он думал, что она скажет: «Да, я была с Питером Ван Дегеном именно по той причине, о какой ты думаешь», – он бы смирился, выдержал бы удар как мужчина; однако она никогда бы так не ответила. Она продолжала бы увиливать, лгать, наблюдать за ним, пока он наблюдал за ней, и в этой игре, несомненно, в конце концов одержала бы победу.

По дороге домой от Эллингов уверенность в этом стала настолько невыносимой, что он едва не вскричал: «Можешь не смотреть на меня – я больше никогда не стану за тобой следить!» Но он молчал, зная, что она не поймет. Той же ночью, пока он поднимался за ней по лестнице в спящем доме, ему стало ясно, как мало она вообще понимает. Она ушла вперед, а он задержался внизу, чтобы запереть двери и погасить свет. Поднявшись наверх, он думал, она уже легла; но она стояла на лестничной клетке на том самом месте, где несколько часов назад он ждал ее. За ужином она сияла ярче всех. Всеобщее одобрение всегда разжигало в ней этот свет, и ореол вокруг нее еще не померк, пока она стояла в полумраке, сбросив с белых плеч сверкающий плащ.

– Ральфи… – начала она, положив нежную руку ему на плечо.

Он остановился, и она притянула его к себе. Их лица оказались совсем близко, и он увидел изгиб ее губ, ожидающих поцелуя. Все в ее лице тянулось к нему, от полумесяца век до ямочек в уголках губ. Он четко видел всю картину, но впервые не ощутил в крови огня. Как будто его поразила некая слепота, позволявшая глазу различать все цвета, но не пускавшая информацию в мозг.

– Спокойной ночи, – сказал он и прошел мимо.

Когда мужчина испытывает подобные чувства к женщине, он, несомненно, может рассуждать о ней беспристрастно. Утром это послужило Ральфу безрадостным утешением. Наконец пелена спала, и он прозрел. И что же он увидел? Лишь бессмысленность действий, которыми он вынуждает жену скрывать то, что уже нет нужды скрывать. Ван Деген – ее любовник? Скорее всего, нет – подозрение угасло так же быстро, как вспыхнуло. Она не стала бы так рисковать; к тому же ей нужно обожание, а не любовь. Она хотела получать удовольствие, а удовольствие, в ее представлении, заключалось в публичности, в открытости: оркестр, флаги, толпа, близкий контакт с желанием и чувство, что ты всегда в безопасности среди всего этого. Любая личная связь стала бы источником «беспокойства», а она терпеть не могла это чувство. Наверное, согласно странному общепринятому представлению, его «чести» ничто не угрожает: он может рассчитывать на ее супружескую верность. Но сейчас убежденность в этом значила для него не больше, чем заверения в честности каких-нибудь встреченных им на улице незнакомцев. Незнакомка – вот кем она всегда была для него. Внешне такая податливая, она никому не позволяла тронуть свое сердце.

Такие мысли преследовали Ральфа утром по дороге в контору. Когда его вновь поглотила рутина, странное ощущение отошло на второй план. Вот он опять за работой, как всегда; с виду ничего не изменилось. Цель осталась прежней: заработать деньги для жены и ребенка. Женщина, от которой он несколько часов назад отвернулся на лестнице, оставалась его женой и матерью Пола Марвелла. Она – неотъемлемая часть его жизни; внутренние разрушения не привели к внешним переменам. Чувство неизбежности принесло с собой неожиданную волну жалости. Бедная Ундина! Существо, воспринимающее мир поверхностно, пылинка в лучах удовольствия – такой ее создали боги. Он не желал «осуждать» ее сердце; он лишь сильнее стремился достичь его, просветить, пробудить в нем хоть часть той жалости, что переполняла его самого. Оба они – жертвы супружеского кораблекрушения; возможно, если перестать бороться, обоим будет проще пойти ко дну… Тем временем приближалось первое число месяца, грозившее принести все те же счета, и не было времени рассуждать о чем-то, кроме стараний оплатить их.

То, что муж смирился с испорченным днем рождения сына, удивило и слегка встревожило Ундину. С тех пор как она переделала подаренные на свадьбу украшения, отношения между домами на Вашингтон-сквер и Вест-Энд-авеню становились все более натянутыми, и немое неодобрение дам семьи Марвелл раздражало ее больше, чем высказанные вслух упреки. Она знала, как сильно Ральфа, должно быть, ранила последняя обида, нанесенная ею его родным, а еще испугалась, поняв, что он видел, как она возвращалась вместе с Ван Дегеном. Наверняка он ждал у окна. Пускай он всегда был доверчив, на сей раз у него, очевидно, была причина не верить ее словам, будто она приехала прямо из студии. В его молчании было что-то странное и в то же время тревожное; она решила, что должна либо добиться объяснения, либо заставить его обо всем забыть.

Так она думала, одеваясь, однако у Эллингов эти мысли развеялись, подобно призракам,