Обычай страны - Эдит Уортон

под влиянием света и смеха. Никогда еще она не была так открыта удовольствиям. Наконец-то она заняла завидное положение красавицы, с которой общество вынуждено считаться, и будь у нее средства, чтобы пользоваться полученными возможностями, она была бы довольна и своей жизнью, и собой, и мужем. Она по-прежнему считала Ральфа «милым», когда он не докучал ей советами и не раздражал неспособностью оплатить счета. Чаще всего между ними вставал денежный вопрос; теперь же, когда Ван Деген своим предложением на время решил его, она смотрела на Ральфа более благосклонно – даже почувствовала, как к ней вернулась безликая симпатия, которую она когда-то испытывала по отношению к нему. Все понимали, что Клэр Ван Деген от него без ума, а Ундине всегда было приятно знать, что кто-то желает получить ее собственность. Настроение подняли и услышанные за ужином у Эллингов новости: в газетах написали о неожиданной победе Хармона Б. Дрисколла. Расследование дел треста «Арарат» таинственным образом застопорилось – выражаясь юридическим языком, было аннулировано, – а Элмер Моффат «потерпел поражение», как выразился сидевший рядом с ней Ван Деген.

– Вряд ли мы еще услышим об этом джентльмене, – с презрением сказал он.

Их веселые взгляды встретились, и Ундина воскликнула:

– Значит, Дрисколлы все же устроят маскарад?

– Я бы все равно устроил его для вас – разве вам это не пришлось бы по душе?

– О, можете тоже устроить, – ответила она, а он наклонился ближе и произнес:

– Богом клянусь, устрою – все, чего ни пожелаете.

Но по дороге домой ее страхи ожили. Равнодушие Ральфа казалось ей противоестественным. Он не вернулся к теме разочарования Пола, даже не попросил написать своей матери записку с извинениями. То, как Ван Деген глядел на нее за ужином – тот не умел смотреть украдкой, – ясно дало ей понять, что принятое ею одолжение потребует от нее частого появления в его обществе (хотя она по-прежнему была уверена, что сама будет ставить условия); было бы очень неприятно, если бы Ральф вдруг сделался подозрительным и скрытным.

До сих пор Ундина находила в браке больше преимуществ, чем недостатков, однако теперь это начало ей надоедать. Тяжело, когда за каждую попытку ухватить ту или иную возможность подвергаешься критике со стороны мужчины, хронически неспособного ухватить ее за тебя! Ральф пошел работать, чтобы добыть для нее больше денег; но «больше», конечно же, никогда не превратится в «много», и он не сумеет быстро достичь того уровня состоятельности, который является естественной данью мужчины женщине. Ундина чувствовала себя обманутой, пойманной в ловушку; невыносимо, что тот, кто ее разочаровал, еще и критикует ее поведение. Однако раздражение померкло вместе со страхами. Наутро после ужина у Эллингов Ральф вел себя как обычно. Ундина ожидала взрыва, но его не последовало, и она отнесла равнодушие супруга на счет отупляющего влияния «бизнеса». Неудивительно, что несчастные женщины, мужья которых постоянно «в городе», вынуждены искать сочувствия у других! Чек от Ван Дегена помог ей успокоиться, и недели до бала у Дрисколлов пронеслись в одно мгновение.

Бал оказался великолепным и полностью оправдал ее ожидания, а сама она чувствовала себя блистательной героиней «романов о высшем свете», за чтением которых убивала время в Апексе. Теперь у нее не было времени читать: каждый час был заполнен тем, что она называла жизнью, и этот триумфальный вечер поистине стал кульминацией всех ее острых ощущений. Что могло быть прекраснее: каждая женщина завидовала ее платью, но ни один мужчина не обратил на него внимания, восхищенный ею самой? Под их восторженными взглядами ее красота распускалась, словно цветы, что становятся ярче в лучах заката. И только пристальный взгляд Ван Дегена слишком уж давил на нее. Неужели он начнет «беспокоить» ее сильнее, чем те мелкие неприятности, от которых ее спас? Ундина не особенно тревожилась, по-прежнему будучи уверена, что сумеет за себя постоять; но ей не нравилось, что безмятежность ее существования что-то нарушает. Родители всегда называли ее «чувствительной».

К концу зимы ее вновь осадили финансовые проблемы. Свобода, достигнутая благодаря дару Ван Дегена, так ее взбудоражила, что она потеряла здравомыслие и пустилась в новые траты. Разумеется, Ундина не винила себя в расточительности; в конце концов, она не приобрела ничего ненужного. Ну, скажем, гостиная явно требовала ремонта, и Поппл, знавший толк в интерьерах, парой карандашных штрихов показал, как легко будет превратить ее в «историческую» французскую комнату с лепниной и купидонами – идеальные декорации для красивой женщины и ее портрета. Но Ундина, все еще надеясь покинуть Вест-Энд-авеню, героически устояла перед соблазном, обновив лишь шторы и ковер, а также купив пару хрупких позолоченных стульев, которые, как она сказала Ральфу, «будут прекрасно смотреться», когда они переедут. В ее устах это объяснение звучало еще одним доказательством ее экономности.

Отчасти из-за такого перенапряжения в середине зимы у нее случился «нервный срыв», и поскольку доктор прописал ей массаж и ежедневные прогулки в авто, возникла необходимость нанять миссис Хини и арендовать автомобиль с помесячной оплатой. Другие непредвиденные расходы – счета, которые в такие времена нагромождались неизвестно откуда, – возникли из-за тяжелой болезни малыша Пола. Болезнь выдалась долгая и дорогостоящая, пришлось нанять трех сиделок и часто прибегать к услугам врача. В эти дни тревога толкнула Ральфа на глупые, по мнению Ундины, траты, а когда мальчик пошел на поправку, доктора посоветовали деревенский воздух. Ральф тут же снял домик в Такседо, и Ундина, конечно, отправилась с сыном в деревню. Но она проводила с ним только воскресенья, а на неделе ездила в город, чтобы, как она говорила, быть с мужем. Пришлось, пусть и недолго, содержать два дома, что нанесло серьезный удар по кошельку Ральфа. Вот так и вышло, что счет за платье для бала-маскарада остался неоплаченным, и Ундина лишь рассеянно удивлялась, куда исчезли деньги Ван Дегена. К ее огорчению, вскоре стало ясно, что Ван Деген тоже этому удивляется: его чек явно не принес дивидендов, на которые он рассчитывал, и однажды, приехав на обед в Такседо, он откровенно ей все высказал.

После обеда они сидели в гостиной с низким потолком, которую Ундина, как обычно, заполнила подушками, цветами и прочими мелочами, – ибо человек должен придавать любой обстановке «домашний уют», даже если это противоречит его образу жизни. Ундина, осознававшая интимное очарование этих декораций, равно как и свою свежесть и цветущую красоту, прекрасно с ними сочетавшиеся, не сомневалась, что сумеет удержать друга в состоянии восторженного подчинения. Но по мере усиления восторгов Питер становился все менее покорным, и в какой-то момент для спасения положения Ундине