Обычай страны - Эдит Уортон

Тем временем перед ней тянулись долгие месяцы безлюдной нью-йоркской весны, в конце которой ждало лишь нескончаемое, пустое лето в Адирондаке. В юности она испытала мрачную глубину такого лета, но тогда в ней теплилась надежда вытащить на поверхность какой-нибудь серьезный улов. Теперь же она поняла: там нечего ловить. Люди, которых она хотела видеть, будут в Ньюпорте или в Европе, а Ундина четко нацелилась на определенную мишень и, унаследовав жесткие отцовские деловые инстинкты, не могла позволить себе свернуть с пути ради мимолетных развлечений.

Достижение какой-либо долгосрочной цели всегда давалось ей с трудом, поскольку на пути к этой цели приходилось терпеть периоды скуки и лишений, а она этого не выносила. Она и сама это понимала, но ей не всегда удавалось побороть собственную слабость: сейчас ей как никогда требовался совет миссис Хини: «Не теряйте головы, Ундина!» Ее воображения не хватало на долгие полеты. Она не умела обмануть нетерпение, представляя себе будущее удовлетворение, и сейчас что настоящее, что будущее казались ей одинаково бесплодными. Но ее желание отправиться в Европу и воссоединиться с нью-йоркским мирком, формировавшимся в Лондоне и Париже, было подкреплено причинами настолько серьезными, что они оправдывали обращение за помощью к отцу.

Чтобы изложить суть дела, она отправилась к нему в контору, опасаясь вмешательства матери. В последнее время мистер Спрэгг работал без отдыха, и перенапряжение становилось заметно. В Нью-Йорке он так до конца и не обрел ту же финансовую уверенность, что была у него в Апексе. С тех пор как он сменил штаб-квартиру, его дела шли сомнительным курсом, и Ундина подозревала, что ссора отца со старым политическим союзником – членом палаты представителей Ролливером, – который помог ему преодолеть самые мутные моменты движения за чистую воду, была как-то связана с тем, что ему не удалось закрепиться на Уолл-стрит. Но об этом она имела весьма смутное и туманное представление. Даже если бы «бизнес» не являлся для нее тайной, она была слишком поглощена собственными заботами, чтобы интересоваться делами отца; она и так достаточно уважала его чувства, оберегая его от «беспокойства» в виде возражений миссис Спрэгг. Когда она обращалась к нему с жалобами, он выслушивал ее с неизменным долготерпением; однако Ундина так привыкла «управлять» им, что стала, выражаясь его же языком, «обесценивать» его терпеливость, и когда она замолчала, ее сердце замерло от волнения. Отец откинулся на спинку стула, пожевывая скрытую под обвислыми усами зубочистку. Наконец он погладил безжизненную бороду, сливавшуюся с усами, и потянулся к масонскому символу, затерянному в складках изношенного жилета. Сжав его пальцами, он как будто выудил ответ из тех же порыжевших глубин.

– Да, жару в Нью-Йорке трудно вынести. Поэтому фонд «Свежий воздух» на прошлой неделе отобрал у меня последний доллар.

Ундина нахмурилась: больше всего в таких встречах с отцом ее раздражала его привычка начинать разговор шуткой.

– Папа, пойми, я говорю серьезно. После рождения ребенка у меня не все в порядке со здоровьем, и мне нужна смена обстановки. Но дело не только в этом: есть и другие причины для поездки в Европу.

Мистер Спрэгг продолжал мягким, шутливым тоном:

– Причин у тебя всегда достаточно, Унди. Беда в том, что ты не всегда замечаешь, что у других они тоже есть.

Дочь поджала губы.

– О твоих причинах я знаю, папа. Часто про них слышала. А вот ты о моих даже не подозреваешь, потому что я никогда тебе о них не говорила – по крайней мере, о серьезных.

– Иосафат![10] Я думал, они все серьезные, пока приносят тебе пользу.

Ундина на собственном опыте убедилась, что долгое шутливое вступление, как правило, является прелюдией к упрямому противостоянию, и беспокойство придало ей решимости.

– Все мои причины серьезные, – ответила она, – но одна серьезнее других.

Мистер Спрэгг нахмурился.

– Опять счета?

– Нет. – Она вытянула руку, поигрывая пыльными предметами на столе. – Я несчастлива дома.

– Несчастлива!.. – Он вздрогнул, опрокинув забитую бумагой корзину. По коврику разлетелись бумажные обрывки. Мистер Спрэгг наклонился и поправил корзину, затем медленно перевел на дочь усталый взгляд. – Боже, Унди, да он же готов целовать землю, по которой ты ходишь.

– Для женщины этого не всегда достаточно…

Так можно было бы ответить Попплу или Ван Дегену, но Ундина тут же поняла, что ошибалась, думая, будто это произведет впечатление на отца. В привычной атмосфере сентиментальной казуистики она совсем забыла, что в личных делах кодекс поведения мистера Спрэгга столь же прост, сколь сложна его мораль в работе.

Он сурово поглядел на нее из-под вздыбленных бровей.

– Этого, значит, недостаточно? Помнится, когда-то ты была готова рискнуть ради этого репутацией.

Она густо покраснела, брови сошлись над сверкающими, серыми, как сталь, глазами. Ощущение, что она допустила ошибку, только сильнее разозлило ее и сделало более безжалостной.

– Я не жду, что ты поймешь. Вы с мамой никогда не понимали моих чувств. Наверное, некоторые люди рождаются особенно чувствительными – не могу представить, чтобы кто-то по собственной воле захотел таким быть. Гордость не позволяла мне жаловаться, и ты, видно, считал, что все это время я была совершенно счастлива. Но мой брак с самого начала был ошибкой, и Ральф того же мнения. Его родные меня терпеть не могут – они с самого начала меня не выносили, а он по любым вопросам придерживается их взглядов. Они так и не простили мне, что ему пришлось заняться делом, – из-за своих аристократических замашек они презирают тех, кто сам зарабатывает на жизнь. Конечно, когда этим занимаешься ты, это нормально, ведь ты не Марвелл и не Дагонет, но Ральф, по их мнению, должен сидеть сиднем и позволить тебе содержать меня и ребенка.

На сей раз ей удалось подобрать правильный ключик. Она поняла это по тому, как отец весь напрягся, как вдруг выпрямилась его спина.

– Бог мой, да он почти это и делает! – воскликнул мистер Спрэгг, стукнув кулаком по столу. – Они что, в чем-то тебя упрекали?

– Им недостает совести говорить в открытую, нет, они просто исподтишка настраивают его против меня. Они дали согласие на наш брак только потому, что считали, будто ты так этого жаждешь, что готов обеспечить нас чем угодно, и Ральфу не придется ничего делать, кроме как сидеть дома и писать книги.

Мистер Спрэгг презрительно хмыкнул.

– Судя по тому, что я слышал о его достижениях в бизнесе, он с таким же успехом мог бы продолжать свой «Уголок поэтов». Видимо, старик был прав –