Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

В глазах Демьяновой отразились вся боль и тревога, накопившиеся в душе за долгие недели полного неведения и переживаний о судьбе сына. Березанцева не выдержала этого взгляда и отвела глаза в сторону.

— Я не знаю специфику работы мужа. Я тоже работаю на «Мосфильме» и тоже не эвакуировалась. Возможно, Шура не имеет права… или не может ни писать, ни звонить. Обстоятельства… Вы меня понимаете?

— Понимаю… — кивнула Демьянова. — Понимаю, что правду от тебя я не услышу. Впрочем, я на это не сильно рассчитывала. Просто стало вдруг нестерпимо тяжело!

Она ушла, не поддавшись на уговоры снохи остаться и выпить по чашке горячего чая с настоящим вишневым вареньем из ее довоенных запасов. Легче ей не стало. Скорее наоборот. К переживаниям добавились подозрения, и от этого становилось совсем нестерпимо жить. Она вышла на улицу Герцена, как раз когда к остановке подошел, лязгая железными колесами, 34-й трамвай. Не зная почему, она села в него и доехала до конечной.

Новодевичий монастырь, словно не участвовал в торжествах по случаю Пасхи. В нем не осталось ни одной действующий церкви и ни одной монахини. Демьянова неспешно брела по истоптанным в грязном снегу монастырским тропинкам, и ноги сами собой привели ее к Красной церкви.

— Зачем я здесь? — озадаченно спросила она сама себя.

— Мария Николаевна, вот так сюрприз! К нам в гости? Борис Александрович будет несказанно рад этой встрече!

Демьянова резко обернулась. Сзади стоял бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов и радостно улыбался, но его глаза оставались холодными, как сосульки на крыше Преображенской церкви.

Глава сорок пятая

Впервые за две недели Александр Демьянов смог выйти из дома не таясь. Открыто и свободно! Он шел по городу, вдыхал его терпкий воздух, казалось, пропитанный самой войной. Так пахли солдатские шинели, сгоревший порох, окровавленные бинты в лазарете и бочки с мазутом. Так пахли угли пожарищ и битый кирпич и старая штукатурка на месте развалин жилых домов. По-другому и быть не могло. Немец всей своей армадой стоял всего в каких-то двух часах езды на машине. Москва жила по законам прифронтового города.

Строго соблюдался комендантский час, улицы патрулировались красноармейцами, на ветровых стеклах автомобилей были наклеены пропуска, а окна домов крестообразно обклеивались бумажными полосами. Затемнение было обязательным. Вечером над городом, как в каком-то фантастическом фильме, всплывали сотни привязанных аэростатов воздушного заграждения. Зрелище завораживающее и пугающее одновременно. Но оказалось, что и к этому можно было быстро привыкнуть и не обращать внимания.

На газетной тумбе рядом с домом висел свежий плакат. На нем фигуристая спортсменка в белом трико с красной звездой на груди извещала прохожих, что 5 июля на стадионе «Динамо» состоятся традиционные соревнования по легкой атлетике: бег на 100 метров, прыжки в длину с разбега, метание диска и эстафеты — 5 по 1000 метров у мужчин и 5 по 500 метров у женщин. Мирная жизнь продолжалась даже в прифронтовом городе.

Прыгая через ступеньки, Гейне спешил в квартиру на Садово-Спасской. Дверь открыла Пижонова.

— Опаньки! Кто к нам пришел! — воскликнула она, не вынимая папиросы изо рта. — Где был? Мать не уважаешь?

— В командировке был, — нехотя ответил Демьянов и, отодвинув настырную бабу рукой, пошел к комнате матери.

— Вот как! — надсадно завопила Пижонова. — Наши мужики на фронте, а он по командировкам шляется!

Насколько помнил Гейне, никакого постоянного мужика у Пижоновой никогда не было и на войну она никого не провожала, но не вступать же из-за этого в перепалку с патентованной скандалисткой.

Мария Николаевна сидела у окна в старом кожаном кресле и смотрела на дверь. При виде сына глаза ее наполнились слезами, то ли от волнения, то ли от счастья, переполнившего ее душу.

— Сашенька!

Гейне поставил у порога принесенный пакет с продуктами и бросился к ногам матери, осыпая ее руки поцелуями.

— Матушка, я вернулся!

— Ты не спешил, — произнесла она, мягко гладя рукой по голове сына, — я знала, что ты в Москве. Мне звонили.

— Кто? Ах, да… Таня.

Демьянов поджал губы и нахмурил брови, но тут же, словно спохватившись, обнял мать и положил ей голову на колени. Совсем как в детстве.

— Я не мог раньше. Я потом все объясню!

— Не надо. — Мария Николаевна продолжала нежно гладить голову сына. — Не спеши! Давай просто посидим. Как раньше.

— Я тут продукты принес. Мыло, консервы, крупа…

— Тсс! — мягкая, пахнущая лавандой ладонь матери коснулась губ сына. — Помолчи. Немного.

Так они и сидели, словно вне времени. Он положил голову на колени матери. Она гладила по его голове мягкой рукой. Сын молча наслаждался, как маленький мальчик, даже не замечая, как по щекам матери текли слезы. Одна слезинка скатилась и упала ему в ухо.

— Ой! — воскликнул Гейне, поднимая голову. — Ты плачешь? Почему?

— Из-за тебя!

— Я здесь!

— А где ты был все эти месяцы?

— Я же уже говорил. В Алма-Ате. Ты могла спросить у Татьяны.

— Я ей не верю.

Демьянов поднялся на ноги и с удивлением посмотрел на мать:

— Вот как! И кому ты тогда веришь? Где, по-твоему, я был?

Мария Николаевна вытерла опухшие глаза платком и с болью посмотрела на сына:

— Мне сказали, что ты перешел на сторону немцев и ушел к ним за линию фронта.

От такого откровения Гейне ощутил настоящее потрясение, но виду не подал. Наоборот, иронично улыбаясь, он спросил как о вещи недостойной внимания:

— И кто такое сказал?

— Угадай! Твой новый друг, поэт Садовской.

Демьянов глубоко вздохнул и с силой выдохнул, после чего крепко обнял мать и произнес с укором:

— Значит, Тане ты не веришь, а Садовскому поверила?

Мария Николаевна промолчала, глядя в окно.

Гейне окончательно взял себя в руки только у обшарпанной двери обители «последнего титана Серебряного века», как порой именовали Садовского окололитературные подхалимы, всегда вьющиеся вокруг любой литературной знаменитости.

Гейне кипел, недоумевая, как еще не выживший из ума старик мог сказать такое матери своего же собственного курьера, тем самым подставив под удар всю организацию? Отсюда напрашивался вывод: либо Садовской провокатор, либо человек, затеявший свою собственную игру с неизвестными целями. Впрочем, был и третий вариант — Садовскому было просто скучно, и он играл людьми, как играл своими рифмами.

Как исполнитель, Гейне не был посвящен во все тонкости деталей операции «Монастырь», разработанной начальниками 3-го и 4-го управлений НКВД Николаем Горлинским и Павлом Судоплатовым, но был в курсе, что Бориса Садовского регулярно подставляли в качестве приманки для антисоветски настроенных жителей столицы. Три раза арестовывали людей из его окружения,