До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

тётку отмщенной, и мне стало легче. Совесть мою уже не терзала чужая вина, которую я приписала себе. Я ощутила её свет, который она оставила о себе. Для меня. И это навсегда.

А утром по городу поползли слухи, что какой-то немецкий офицер до того нажрался шнапса, что свалился с моста и разбился насмерть. А партизаны и подпольщики тут ни при чём. И нет никакого повода устраивать карательную операцию из-за пьяного неловкого фашиста.

Какие могут быть «нельзя»?

Михаил жевал травинку, удобно устроившись на душистом сене, и с интересом наблюдал, как я кружила вокруг мотоцикла, наклоняясь, раздвигала высокие стебли в поисках ключей.

– Как же ты мог их потерять? – уже в который раз упрекала я его. – Как мы теперь домой попадём?

Отвечать на мой вопрос никто и не собирался. Вместо этого он задумчиво произнес:

– Удивительно, ты готова обшарить каждую травинку, лишь бы со мной не оставаться. Неужели я так жестоко ошибся? – и, откинувшись на спину, преспокойно сообщил: – Ты как хочешь, а я до утра отсюда не двинусь. Я не герой десять километров по темноте топать.

Я упрямо продолжала бесплодные поиски. Однако через несколько минут сумрак стал сгущаться, поэтому найти что-либо в густой траве было невозможно.

Усевшись рядом с мотоциклом, я с досадой размышляла: что бы ему уронить эти ключи метра на два в стороне, там, где трава уже скошена, высушена и убрана в одинокий стог, под которым мирно посапывал этот растеряша. А ещё разведчик… Ас! Я усмехнулась: какие же тогда у них новички? И угораздило его срезать угол по нескошенному лугу? Ведь знал же, что трава в колеса набьется и мотоцикл забуксовать может (так он мне объяснил причину остановки). Теперь сиди вот тут, кукуй.

Мысленно разругав Михаила, я решила устроиться по другую сторону стога. Только начала засыпать, как почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Осторожно глянула сквозь приоткрытые ресницы и ужаснулась: на меня смотрел настоящий волк, только чёрный, и, как мне показалось, облизывался.

Не задумываясь о том, как это выглядело со стороны, я стала медленно на четвереньках отползать к Михаилу. Опасливо оглядываясь, я безжалостно его теребила, пытаясь разбудить:

– Проснись же наконец, там… волк. Очень большой!

Не открывая глаз и не замечая опасности, он беспечно проворчал:

– Если бы это был волк, он бы тебя уже съел. Я бы так и сделал на его месте. – И, отвернувшись от меня, продолжал преспокойно посапывать.

Оценив ситуацию как критическую, я проворно протиснулась между стогом и Михаилом, решив, что пусть волк начнет есть сначала его.

Сонное дыхание Михаила подействовало на меня убаюкивающе. Всё-таки это собака, ведь волков чёрных не бывает. Засыпая, я почувствовала, как его рука придвинула меня к себе, да так и осталась лежать сверху…

…Мне приснился Михаил. Он щекотал травинкой моё лицо и ласково улыбался. Дальше я сделала то, что никогда бы не позволила себе наяву, так как считала, что мужчина должен играть первую скрипку. Я поймала его лицо в свои ладони и прошептала:

– Серёженька, поцелуй меня, – и доверчиво потянулась к нему.

Он сразу же изменился в лице, вместо улыбки появилась растерянность и недоумение (я первый раз назвала его настоящим именем).

– Откуда ты… – Он запнулся. – Моё имя называлось всего лишь раз… Так ты всё слышала… тогда?..

Вместо ответа я улыбнулась.

– Ну что ж, тем лучше. Я долго этого ждал.

После этих слов я ощутила прикосновение его губ, такое нежное и трепетное, и обвила его за шею руками. Какой хороший сон!

– Я поцеловал тебя как любимую девушку.

– А разве женщин целуют иначе?

– С ними всё иначе. Девушка – это драгоценный сосуд, который бережешь, и само желание отпить оттуда кажется преступным. А если сделать хоть глоток, она теряет свою неприкосновенность. Она – вся твоя, – он бережно убрал мои волосы с лица. – Ты теперь моя.

В его глаза было страшно смотреть – там был огонь. Это был не сон. Осознав, в каком опасном положении нахожусь, я моментально вскочила. Остатки сна улетучились без следа.

Он поднялся следом, обнял меня за плечи и зарылся лицом в мои волосы. Я стояла, не шелохнувшись.

– У тебя чудесные волосы.

– Что ты делаешь? – Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Его горячий шепот подтвердил мои подозрения:

– Я теряю голову.

– Тогда возьми себя в руки.

– Они заняты тобой. – Он сжал мои плечи сильнее, так, что даже стало немножко больно.

– Ты сумасшедший!

– Пусть. Позволь мне хоть раз им побыть. Если бы не война, я бы не посмел… Но сейчас каждый следующий день может быть последним.

Будто повинуясь неведомому сигналу, на меня обрушился поток его поцелуев, лёгких и быстрых. Они покрывали мне лицо, шею, руки. Я не знала, как его остановить, и колебалась, надо ли это делать. И всё же робко запротестовала:

– Ну, нельзя же…

– Наташа, милая, что ты как маленькая? Сейчас всё можно. Мы же взрослые люди. Я отправлю тебя к себе домой, в Москву… Какие ещё могут быть «нельзя»?

Пока я обдумывала сказанное, его губы властвовали на моем лице, не встречая ни малейшего сопротивления. Сначала нежно, потом более требовательно отвоевывали всё новые и новые территории.

Я была как в кипящем котле страстей. Вынырнуть или утонуть? Уступить или оттолкнуть? Во мне боролись два желания. Я так ждала его признания! А если он уйдет, и я больше никогда его не увижу?.. Да и сам он, нежный, сильный, красивый, был так близко… У меня больше не было никого… Мысли путались в голове. Казалось, воля моя отступала перед натиском прорвавшейся любви. Еще немного – и мое неискушенное сердечко дрогнуло бы.

Но одержал верх запрет многих поколений. В ответ я прошептала:

– Серёжа, но ведь сначала… женятся.

Этот тихий шепот подействовал отрезвляюще. Он выпустил меня из кольца своих рук и опустился на траву, отвернувшись от меня. Он был явно обижен. После неудачной попытки закурить (он всегда хватался за папиросы, когда нервничал или злился) отбросил смятый коробок в сторону.

Он сидел ко мне спиной, на которой даже сквозь одежду мне виделся каждый его шрам. Сердце у меня сжалось. Мне хотелось подойти к нему, погладить по волосам, пожалеть как маленького. Почему он меня не понимает?!

Я решила скрасить наступившую тягостную тишину:

– Серёжа, у нас всё с тобой будет… потом…

Он бестолково теребил в руках засохшие травинки, то скручивал их в жгуты, то безжалостно разрывал. При последних словах повернул ко мне голову