До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– А будет ли это «потом»? – помолчал немного и, глядя куда-то вдаль, где собирались низкие чёрные тучи, словно оправдываясь, пояснил: – Не подумай, что это простая прихоть (я умею держать себя в руках). Я ведь люблю тебя. По-настоящему. Надеюсь, что и ты меня любишь. Но я не знаю, будет ли у меня «завтра», поэтому хочу, чтобы, если со мной что-нибудь случится, ты осталась бы у моих родителей на правах жены. Тебе же некуда больше идти!

Я представила, с какими глазами туда бы явилась, и покачала головой, а он с жаром продолжал:

– Что нам мешает пожениться сейчас? Расписаться можно и после. Браки совершаются на небесах. Небеса присутствуют! Кто нас осудит?

– Я не могу так…

Я зябко поежилась: порывы ветра усилились, небо затягивалось сплошным ковром из туч, далекие всполохи от молний сопровождались ощутимыми ударами грома.

Между нами назревала размолвка. Я не хотела с ним ссориться, поэтому подсела рядышком и положила голову ему на плечо, надеясь помириться. Но всё получилось наоборот. Он в недоумении воскликнул:

– Я тебя не понимаю! Ты то держишь меня на расстоянии, как ледяная кукла, то целуешь и такими глазками смотришь… то опять отталкиваешь. Так нельзя! Я не железный! Думаешь, мне мёд жить с тобой под одной крышей?

Он начинал горячиться, я отпрянула от него и в запальчивости выкрикнула:

– А ты бы не ходил! За веревку никто не привязывал.

– Я не виноват, что меня ноги сами несут. Идешь по улице, а все деревья твоё имя шепчут – Наташа… Угораздило же меня полюбить самую упрямую, самую вздорную. Короче, самую-самую… Да лучше бы у тебя ноги были кривые! Я бы стерпел.

– Серёжа! – Я предупредительно повысила голос.

Он поднялся и, отряхивая прилипшие сухие травинки, глядя свысока, сказал не без ехидства:

– Что ж, жди своего энкавэдэшника. Всё правильно: лучше живая собачка, чем мёртвый лев.

Я была просто в отчаянии (что за характер!). Вот ведь как всё обернулось.

– Серёжа, что ты такое говоришь?!

Он резко оборвал:

– Никаких «Серёжей». Забудь, – и властно скомандовал: – Поехали!

Я, не трогаясь с места, удивленно спросила:

– А ключи?

Он с каким-то безразличием сказал:

– Я их нашёл, – и действительно, тут же достал из верхнего правого кармана свои ключи от мотоцикла.

Я продолжала бестолково задавать вопросы:

– А как же трава в колесах?

Михаил, хоть и был рассержен, не мог сдержать улыбки:

– Это даже велосипеду не повредит. Какая доверчивость… – добавил более мягко. – Садись скорее да держись крепче. Буду жать на всю катушку. До грозы хотелось бы проскочить.

Предупредив, что боится щекотки, Михаил велел держаться за поясной ремень, не забыв ввернуть: «смотри, не расстегни, а то вывалишься», – без колкостей в мой адрес он, похоже, уже не мог.

Через минуту мы мчались на предельной скорости по трассе по направлению к городу, оставив разразившуюся грозу позади себя.

Когда Михаил, притормозив около ворот, высадил меня, первые крупные капли дождя упали на запыленную улицу. Я надеялась, что он зайдет, чтобы переждать грозу, и возникшее недоразумение между нами исчезнет, и всё будет, как прежде. Но внутренний голос безжалостно подсказывал: «Как прежде не будет».

Михаил проводил меня взглядом до дверей, я это чувствовала, но не обернулась. Мотоцикл взревел и увез его и надежду на примирение в неизвестном направлении. Он раньше на меня никогда не обижался. Это была наша первая крупная ссора. «И последняя», – продолжал мучить меня всё тот же неумолимый голос.

Небо разрешилось от тяжёлого бремени туч ливневым дождём, а я, упав на сундук Михаила, – слезами. Не знаю, откуда они взялись, я вовсе не собиралась плакать из-за всякой пустоты. Уткнувшись в его подушку, от которой исходил такой знакомый запах одеколона, папирос и ещё чего-то до боли родного, я почувствовала себя несчастным человеком, у которого отобрали светлый лучик надежды на счастье.

Вспомнилось бабушкино штормовое предупреждение, что им, мужчинам, от нас «одно» надо. Я, признаться, ей всё равно не верила, а была убеждена, что есть алые паруса, есть хорошие благородные люди, пусть даже не в рыцарских латах (да и нечего зря железками греметь), и их несравненно больше. Правильно Михаил говорит про меня: «глупыш» и «дитё». Пора взрослеть. Я огорченно вздохнула: старые люди зря не скажут. После этого я навыдумывала про Михаила столько гадостей, узнав про которые он бы точно здесь больше не появился. «Ну и пусть, – думала я обиженно, – жила же я без него до сих пор, обойдусь и сейчас. Никто мне не нужен».

В соседней комнате послышались шаги. Я поспешно вытерла слезы и помахала руками перед лицом, чтобы не было видно красноты вокруг глаз. Не помогло.

Зашёл Сашка и нетерпеливым отцовским голосом потребовал отчета:

– Где ты ходишь? Я начал волноваться. Почему одна? Что случилось?

– Ничего, – буркнула я в ответ.

Сменив тон на понимающий мамин, он осторожно продолжил:

– Конечно, и от радости плачут, но здесь, похоже, не тот случай, – усевшись около меня прямо на пол и опершись рукой о колено, приготовился слушать. – Ладно, поработаю твоей подружкой. Не за Иринкой же бежать. Да и знать ей не положено. Выкладывай, что у вас там…

Мне непременно с кем-нибудь хотелось разделить своё маленькое горе. Но разве можно сказать ему? Он не поймет… Я рассказала про траву в колесах, про потерю ключей, как они нашлись, опуская самые важные и щекотливые моменты.

Сашка слушал с самым серьёзным лицом, как будто я сообщала ему последнюю сводку Совинформбюро[12] о положении на фронтах. Он был явно в недоумении:

– Странные маневры. Он на любой машине без ключей и тормозов ездить может, а на мотоцикле-то… И при чем здесь слёзы?

И тут я выпалила ему, как кто за язык дернул:

– Я думала, он особенный, а он – как все.

Этим выдала себя с головой и теперь выжидающе смотрела на Сашку.

– Всё ясно, – понимающе вздохнул он и, помолчав минуту-другую, неожиданно прыснул. – Гы… командиру полный облом. Кто бы мог подумать…

Я осадила его строгим взглядом. Он натужно крякнул и сосредоточенно поскреб затылок, он сейчас нес ответ за весь мужской род. Положение его было весьма щекотливым: если бы на моем месте был Михаил, то он наверняка принял бы его сторону, обвинив женщин во всех преступлениях, совершаемых человечеством. А сейчас ему предстояло выбрать золотую середину, обвинив или оправдав обоих. Моей вины не было, а против командира он никогда не пойдёт. Иначе ему бы не поздоровилось. По всей видимости, он выбрал второй, наиболее мирный вариант.