До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– А повод был?

Я утвердительно вздохнула.

– Он не виноват, – радостно сообщил Сашка после недолгих раздумий. – И все мы, – состроил он потешную рожицу с невинными глазами, – не такие уж плохие. А он – так просто горный хрусталь, чистый и прозрачный.

Я не ожидала подобных выводов:

– Значит, я виновата?

– Да никто не виноват! – огорчившись от моей бестолковости, всплеснул руками Сашка. – Вот смотрю я на тебя: вроде и с образованием, а дурочка. Ты не обижайся, я по-доброму. Ты на календаре год посмотри – 44-й, а до Берлина (чтоб ему провалиться…) ещё ой как далеко. Бывает, в наступление идет рота, а остаются – один, два… А мы – разведчики. Это ж почти покойники. Поэтому многое разрешается. И любят горячей, и женятся вдали от чужих глаз и батальонного начальства. Наш-то, – он кивнул на спальное место Михаила, – ох, и строг был по этой части! Чистый зверь.

Его губы стали упрямо расползаться в стороны, а он, как мог, пытался вернуть их на место. Я уже пожалела, что нечаянно выдала себя. Просто он появился в самую трудную минуту. Сейчас бы я этого не сделала. Отступать было некуда, да и разговор принимал неожиданный оборот.

– Пришла к нему как-то вечером Лилька из медсанбата, – при воспоминании о ней у Сашки на лице появилось восторженное выражение, – хочу, говорит, от тебя ребеночка, хоть что-то твоё у меня будет. А он ей: «Не надо, Лилечка, ты потом жалеть будешь. Я бы сам хотел услышать от невесты «шепот робости последней». Зачем же буду воровать это у такого же парня, как я». – Сашка вздохнул. – Любила она его.

Я недоверчиво разглядывала своего собеседника, пытаясь разгадать: это правда или солдатский фольклор? Он поспешно заверил:

– Да правда. Я в это время в медсанбате «отдыхал» и сам слышал, как она подружке жаловалась. Вы же шепчетесь громче, чем говорите. Мы с ребятами решили, что у него с головой плохо. Она же к нему по делу пришла. И такая девушка!

В отличие от Сашки, я расценила этот поступок по-другому: мысленно водрузила Михаилу на голову шляпу с пером, как у принцев, а на грудь приколола медаль «За благородство». Я бы, наверное, его ещё чем-нибудь наградила, но из страны грёз меня вывел неожиданный вопрос:

– Ты хоть с ним попрощалась?

– Зачем?

– Завтра ему будет или холмик на могилке, или звёзды на груди. Он должен пронести взрывное устройство на оружейный склад…

У меня всё похолодело внутри.

– Но он же не успеет уйти!

– Может. Поэтому у него и трава в колесах запуталась, и ключи потерялись.

Я поразилась его спокойствию. То ли он привык к риску, то ли по-детски верил в непотопляемость друга. Я решительно поднялась и направилась к двери:

– Я пойду к нему. Надо объясниться, а то нехорошо получилось.

Не успев сделать и двух шагов, я была остановлена командирским голосом, обязательным для исполнения:

– Назад! Держи марку.

Я недоуменно обернулась: какая может быть марка, если мы больше не встретимся?

– Он больше не придёт…

– Куда он денется? Сейчас он обиделся, мужская гордость взыграла. Остынет – оценит. Крепче любить будет.

Сашка галантно распахнул передо мной дверь в комнату и, пропуская вперёд, как это делал Михаил, голосом, очень похожим на его, заговорщицки произнес:

– Между нами, девочками, – он многозначительно помолчал, – каждый нормальный мужик хочет быть единственным, поэтому отказ воспринимает как залог будущей верности.

Тщательно проверив светомаскировку на окнах, Сашка зажёг керосиновую лампу, всем своим видом показывая, что разговор не окончен. Он обладал тем редким даром, который ценится на вес золота – умением слышать и понимать, не задавая лишних вопросов. Бывало, расскажет парочку отвлечённых случаев из жизни и как бы невзначай разложит всё по полочкам. Так было и на этот раз.

– А вообще правильно. Так и надо. У нас в деревне раньше насчет этого строго было. Девку порченую замуж не брали.

– Кто ж тебе доложит? – решила я съехидничать.

Но Сашка не заметил подвоха и со свойственной ему прямотой и откровенностью объяснил:

– Ребята сами хвастают. Да и по девчонке видать. Теряет она светлость какую-то, нежность. Одним словом, тускнеет.

Хотя возраста мы были с ним одного, он, как иногда бывало, старательно изображал из себя видавшего виды человека, нисколько не смущаясь предметом разговора, мол, плавали – знаем. Если бы на эту тему мы беседовали с Михаилом, я бы заливалась краской от кончиков ушей до корней волос. Сейчас же слушала с интересом, воспринимая Сашку как старого друга, хотя знакомы мы были от силы месяца три.

Доставая из остывшей печки прибережённый для меня ужин, состоящий из неочищенной картошки (кодовое название «фриц в мундире»), тщательно укутанной старым теплым платком, и кружки молока, он не спеша делился своими соображениями:

– Иногда грехи молодости до старости аукаются. У нас, к примеру, случай такой был. Родители сами по себе русые оба, вот как ты, а дети, – Сашка многозначительно хихикнул, – рыжие пошли. Вся деревня всполошилась: отродясь такого окраса в округе не водилось. Оказалось, был у нас один заезжий. Два года прошло, а он, зараза, в детях проявился от другого отца. Вот ведь чудеса-то бывают.

– Да ну?

– Зуб даю! – в запальчивости заверил Сашка и расплылся в широкой улыбке. – На эту бабу до сих пор пальцем показывают в назидание малолеткам. Представляешь, в девках согрешила, а позору на всю жизнь.

Я, честно говоря, усомнилась в его словах:

– Ох, заливаешь ты, братец.

– Нет, сестрица. Да будет тебе известно, хороший хозяин породистую сучку от дворового кобеля бережет, а то потом кем ни покрывай, порода испорчена будет. Так неужто человек хуже собаки? Природа об этом не зря позаботилась – не спрячешься. С вас спрос особый.

Я чувствительно стукнула деревянной ложкой его по лбу, чтоб больно не зарывался. Тоже мне, умник. Изобразив на лице невыносимые страдания и потерев ушибленное место, Сашка сдаваться не собирался:

– Я хоть не шибко образованный, зато жизненный. Я даже роды приму, – заметив, что я прыснула, убедительно заверил: – А что? У нас корова не раз телилась. Я помогал. Чем уж больно женщина от неё отличается?

Я не могла больше сдерживаться: откушенная картошка застыла в руке, а я хохотала до слёз. Он же, продолжая сохранять невозмутимый вид, был явно доволен тем, что от грустных мыслей у меня и следа не осталось. Об этом говорила смешно наморщенная верхняя губа и предательски подрагивающий кончик носа. А ложку он всё-таки предусмотрительно отодвинул.

– А твой университетский москвич… – начал было он, но