До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

– Сашка… Какой ты замечательный! Ты лучше всех.

В эту минуту я была совершенно искренна, но почему-то весь пыл у него пропал, губа перестала морщиться, и он грустно произнес:

– Но любишь-то ты… его.

Эти слова заставили взглянуть на него по-другому. Я смотрела и не узнавала его. Он всегда мне казался милым, юным и немного смешным. А сейчас на меня смотрели умные, серьёзные и печальные глаза, видевшие смерть, муки и ад войны. Глаза другого – взрослого человека.

Подари мне сына

На рассвете весь город проснулся от сильного взрыва. Задрожали окна в домах, вспуганные птицы с криком рванулись ввысь. Потом прогремел ещё взрыв и ещё. Они раздавались один за другим, и казалось, будто земля вздрагивает оттого, что по ней тяжело ступает кто-то огромный.

Взрывы доносились со стороны оружейных складов. Соседи выскочили на улицу и переспрашивали друг у друга, кто взрывает: партизаны, а может, наши вернулись? И только я точно знала, кто это сделал. Меня мучили сомненья: успел Михаил уйти или нет. Сашка ещё до рассвета исчез, забрав все свои вещи и оставив записку: «Не жди».

Не прошло и пяти минут, как раздался гул самолетов, и взрывы переместились на северо-запад от города, туда, где размещался тот самый засекреченный аэродром. Люди разбежались по погребам, боясь бомбежки, по звукам определяя, что взрывают уже восточнее, где проходила линия укреплений. А ещё через полчаса в город вошли танки. Наши танки. Они прорвали оборону и внезапно вклинились в том месте, где их меньше всего ждали. Сопротивление было сломлено: на следующий день фашисты были отброшены от города на несколько километров.

В городе царило праздничное возбуждение. Срывали и тут же жгли флаги со свастикой, надписи на немецком языке. То тут, то там слышалась гармошка и любимые, давно не петые в полный голос песни.

Я старалась надолго не выходить из дома, зная, что если Михаил с Сашкой живы, то они обязательно ко мне придут. И я ждала.

Третий день склонился к вечеру, а их всё не было. Я старалась придумать разные причины, по которым они могли задержаться, но только не ту, от которой сжималось сердце. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я занимала себя работой. Но все дела быстро закончились: никто не нарушает наведенную чистоту, ни готовить, ни стирать не для кого. Плохо, если не о ком заботиться. Даже поговорить не с кем.

Я удобно устроилась на тахте с книгой, чтобы скоротать время, но не успела прочитать и страницы, как у ворот моего дома затормозила легковая машина. Я слышала, как из неё вышел какой-то человек и легко взбежал по ступеням. В дом без стука вошёл высокий военный и остановился у двери.

– Добрый вечер, – прозвучал его мягкий низкий голос.

– Здравствуйте. Вам кого, – я насчитала четыре звездочки на погонах, – товарищ капитан?

– Тебя, солнышко. – Он снял очки и улыбнулся.

Я не верила своим глазам:

– Михаил?! Ты?

– Я же обещал, что капитан у тебя будет. А это, – он протянул из-за спины огромный букет полевых цветов, – вместо парусов. Это ещё не всё. – Он приоткрыл входную дверь и скомандовал: – Заноси.

В комнату осторожно вошёл молоденький лейтенант с большим бумажным пакетом продуктов и бутылкой настоящего шампанского. Михаил выгрузил у него всю поклажу и пояснил:

– Это – на потом. А ты, – кивнул он лейтенанту, – свободен. Короче, дуй отсюда.

– Но, товарищ капитан, – запротестовал тот, – я не могу вас оставить. Мне приказано…

– Свободен, я сказал, – повысил Михаил голос. – Приедешь утром к девяти. Никуда я не денусь.

Лейтенант немного потоптался на пороге в нерешительности и вышел за дверь. Послышался звук отъезжающей машины. Михаил с неодобрением качнул головой:

– Ну ты подумай! Караулить меня вздумали. Охрану приставили под видом шофера.

Он сел на диван, облокотившись о спинку, и положив ногу на ногу, покачивал носком сапога. В советской форме он выглядел по-другому: подтянут, исчезла вальяжность, волосы были коротко острижены, только глаза те же. Я бы кинулась к нему, не раздумывая. Я столько раз проигрывала в голове нашу встречу, что одену, что скажу… Но сейчас между нами возникла какая-то неловкость. Будто мы расстались не несколько дней назад, не видели друг друга много лет и теперь не знаем, с чего начать разговор. Михаил первый нарушил молчание:

– Ты извини меня… за тот случай, там… в стогу. Я не хотел тебя обидеть. Просто мы одни и те же вещи понимаем по-разному. – Он был очень напряжен, но, когда я улыбнулась, будто тяжесть свалилась у него с плеч. – Сейчас можешь звать меня настоящим именем, пока не обозвали каким-нибудь Фридрихом.

– Серёжа, – как странно и необычно звучит, – почему ты так долго не приходил? Я так тебя ждала…

– Для меня эти три дня как целая жизнь, – он поймал мою руку и, притянув к себе, усадил на диван рядом с собой. – Не мог вырваться – просеивали. Еле уговорил, чтобы отпустили. Причина очень уважительная. Даже пришлось внешность менять, чтобы не узнали. Наташа, тебе нельзя оставаться в городе – свои же затравят. Твой сосед первый на тебя настучит. Он уже у комендатуры крутился. Такие люди всегда нужны.

– И что же мне теперь делать? – спросила его, наверняка зная, что он уже нашёл решение.

– Тебе надо срочно сменить адрес и фамилию. Собирайся.

– Это далеко?

– Недалеко, но надолго. Надеюсь, моя фамилия тебя устроит?

Я была очень огорчена его словами:

– Если это предложение выйти замуж, то я думала, что это делают иначе.

Я поднялась с дивана, он тут же соскочил следом и, поймав за плечи, горячо зашептал:

– Прости, я сказал не то, что хотел. С первой нашей встречи я живу тобой. Я… люблю тебя. Для меня это не просто слова.

– Серёжа, почему ты никогда не говорил мне об этом? – сказала с упреком.

– Я говорил, только ты не слышала. Ты мой сон, мой прекрасный сон. Закрою глаза и вижу тебя…

Эти слова я запомнила наизусть ещё тогда, у реки, и, слушая, всё ещё не верила, что это было сказано для меня.

– И это, – он расстегнул браслет на моей руке и, перевернув, указал на надпись, – тоже для тебя.

Я прочла ещё раз: «Любимой от Сергея». Так вот, оказывается, какой Сергей!

Он вздохнул:

– Я надеялся, что ты сама всё поймешь, потому что боялся. Тебя. И сейчас боюсь, что откажешь.

– А ты правда любишь?

– Пламенно.

– А почему дым из ушей не идет?

– Я же не конёк-горбунок, – засмеялся он