До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Крумбайн сначала слушал всё это с интересом и удивлением, потом стал немного нервничать. Не понимая, зачем ему столько информации про чужого человека, с которым он и знакомиться-то не планировал. И вдруг тон рассказчика о сибирских характерах изменился:

– Ты опозорил его сестру и мою невесту! Никому нельзя лапать её без разрешения. А я не разрешал… А ты лапал, – наступал на него Михаил. – Мне, русскому офицеру, это неприятно.

– Русскому?.. Как русскому?.. – растерянно бормотал Крумбайн, пятясь задом.

– Русскому офицеру, диверсанту, – сгущал краски Михаил, – сыну генерала армии…

– Но я не знал… Я ничего не знал… – Глаза моего обидчика расширились до невероятных размеров, вот уж воистину «у страха глаза велики». – Она сама… – значит, вспомнил всё же.

Этот словесный поединок больше походил на встречу кролика с удавом. Тот, кто выступал в роли хищника, завораживал своим голосом, безотрывным немигающим взглядом, гипнотизирующим и лишающим воли. А играющему в кролика оставалось только трусливо ожидать своей участи и молить о пощаде. Весь утренний лоск и уверенность с немца слетели, как шелуха от семечек.

– От тебя зависит, как ты умрешь сегодня. Если ответишь на мои вопросы – быстро, как во сне. Даже испугаться не успеешь. Но если хоть на один промолчишь, – угрожающе предупредил Михаил, – или скажешь не то, что уже знаю я, то у тебя даже фантазии не хватит, что я с тобой сделаю!

Вид его был страшен, ноздри раздувались, желваки ходили ходуном. Он теперь больше походил не на удава, а на Отелло в финальной сцене.

От услышанного фашист бухнулся на колени и стал буквально валяться в ногах. Он заискивающе заглядывал в глаза, моля о пощаде. Я помню, как «кололи» летчика. Он вёл себя иначе, с достоинством, хоть и фашистским. А этот…

Голос Михаила звучал непреклонно, не давая врагу опомниться:

– Вопрос первый: сколько и каких дивизий расквартировано в городе?

Крумбайн начал сбивчиво отвечать. Когда допрос был закончен, Михаил схватил его за руку и подтолкнул к мосту. Тот пошёл неуверенными шагами. Михаил нагнал его и, положив руку на плечо немцу, благодушно заявил:

– А ты молодец! Всё рассказал. За это награждаешься минутой свободного полета!

Сделав ловкую подсечку, он направил пошатнувшегося попутчика за пределы хлипкого мостика. Тот ойкнул и свалился вниз, разбившись о камни.

Вдогонку я сбросила его букет. Цветы разлетелись в разные стороны, и ни один из них не упал на неподвижное тело. Даже они брезгуют.

– Это тебе на могилку, – прошипела я сквозь зубы.

– Теперь легче стало? Только не надо думать, что все мужчины такие же сволочи, как он. Но… – он не стал продолжать. – Пока я рядом, ты в безопасности. Я никому не дам тебя в обиду.

Мы стояли на мосту вдвоем и не спешили уходить. Наши взгляды были прикованы к одинокому телу, валяющемуся в неудобной позе на дне старого русла. Было ощущение, что совершилось важное дело. Важное не только тем, что сейчас получены ценные данные, но и чем-то другим, более сакральным.

Михаил перевел взгляд на безмятежную водную гладь озерца, будто всматриваясь в прошлое:

– Мы иногда виним себя в том, отчего нам больнее всего, – неторопливо начал он. – Наверное, у каждого свои скелеты в шкафу. Я тоже очень долго чувствовал себя причиной смерти одного человека. Мне это очень мешало. Я никому раньше этого не рассказывал. Но сейчас, думаю, это надо сделать. Это было вначале войны. Я тогда был в полковой разведке. Мы ходили за линию фронта за языком. На следующий день назначено наступление, а у командования противоречивые данные. Фашисты своё дело знают. Нам дезинформацию регулярно подкидывали. А поди ж ты, разберись, где правда, а где деза. Мы захватили языка, офицера-штабиста, и должны были его доставить любой ценой. Этой ценой был я. Нас обнаружили. Я прикрывал отход остальных. Брали живьем. Автомат дал осечку, я попал в плен.

– Тебя сильно били? – жалостливо спросила я.

– Да нет, больше для порядка. Ночь же намаялись, когда со мной в догонялки играли. Решили утром сдать начальству. Заперли меня в амбаре. Даже караул не выставили. А куда я денусь? Амбар новый, крепкий, даже пытаться сбежать бесполезно. Вдруг слышу, шуршит что-то у двери. И голос такой девичий зовет: «Товарищ командир, слышите меня?» Оказалось, хозяйская дочка, девчоночка-подросток. Я её в избе видел. Поесть мне принесла. А потом спрашивает, чем может мне помочь. Я в шутку и ляпнул: «Дверь открыть». А она мне говорит: «Сейчас попробую», – и исчезла куда-то. Потом вернулась – каким-то чудом у батьки стащила запасной ключ от замка и открыла. Вывела меня тайными тропами за околицу. Я ещё спрашиваю: «Чем же тебя отблагодарить за спасение?» А она мне: «Поцелуй меня в благодарность по-взрослому». Вот, думаю, егоза какая. А девчонке лет пятнадцать всего на вид.

– Поцеловал прям по-взрослому? – заинтересовалась я.

– Ну не совсем… Что ж я…

Пока рассказ был очень даже со счастливым концом. Я не понимала, в чем вина-то.

– Я догнал своих у нейтралки[11]. Мы решили моё отсутствие не предавать огласке и в рапорте не указывать. Ребята все были проверенные, надёжные. Фриц ценным оказался. В штабе данные сверили, внесли корректировки, а утром наступление. Я, понятное дело, спешил девчонку проведать. Могло ей здорово за это влететь от немцев, за мой побег. Нашёл тот дом, смотрю – никого. Кинулся в амбар, а там… А там она… висит. Платьишко всё порванное, вся в синяках и кровоподтеках. Часа на два опоздали… В тот день я пленных не брал. Никого. Даже тех, кто умолял не стрелять.

Он замолчал. Молчала и я. Пожалуй, его случай был потяжелее моего. Понимаю, какой груз он носил и, пожалуй, носит до сих пор.

– Я, здоровый крепкий парень, должен был её защищать. А её из-за меня замучили. Тяжко было на душе. Но потом рассказал всё командиру. Хороший мужик был. Не знаю, жив ли сейчас. Знаешь, что он мне сказал?

Я помотала головой и жаждала услышать ответ.

– Он сказал, что девочка та не жертва. Она – победитель! Она могла бы указать, в какую сторону я пошёл. Но они ничего от неё не добились. И я всю жизнь должен хранить не их вражью тьму, а её свет. Вина жизнь убивает, а свет… он силы придает. Понимаешь? Когда есть, на кого равняться. Так и тётка твоя – свет. А свет просто так не погасишь.

Я с ним была полностью согласна. А ведь и правда, я чувствовала