Фамильяры ведьм - Стейси Холлс

надеждой – я привезла бумагу, чернила, перо, сунув их в мешок, привязанный к седлу. Как наивно было полагать, что он умеет читать, или писать, или хотя бы ставить свою подпись, тогда как Алиса этого не умела. Мушкет был слишком тяжел, от его веса у меня болели руки. Но я опасалась поворачиваться к Джону спиной.

Джон Фолдс разбил меня наголову.

Ступени заскрипели, заставив меня вздрогнуть, и кто-то начал спускаться. Показался подол длинной белой сорочки, потом дебелое тело, и появилась женщина в чепце. Она удивленно оглядела представшую перед ней картину и приоткрыла рот. Увидев Пака, она выпучила глаза; в полумраке тесной комнатушки он, должно быть, казался волком или, по крайней мере, каким-то чудовищем.

– Джон, – позвала она.

– Иди спать.

– Кто это?

– Брысь, – рявкнул он.

Женщина с трудом развернулась на темной узкой лестнице, держась одной рукой за стену.

Прежде чем ее голова исчезла, я крикнула:

– Подождите.

Она остановилась.

– Каким ножом Джон точит свое перо?

Она в замешательстве раскрыла рот.

– Обычным, мисс.

– Как я и думала. Во дворе стоит лошадь. В мешке у седла лежат перо, бумага и чернила. Не могли бы вы их принести?

Она быстро взглянула на Джона и кивнула, но не двинулась с места.

– Поспешите, – поторопила ее я, и она вышла под дождь. – Так значит, грамоту вы знаете, – обратилась я к Джону. – Это ваша жена?

Он взирал на меня со злобной ненавистью.

– Нет.

– Сколько вам заплатил Роджер?

– Не вашего ума дело.

– Это дело касается королевского правосудия. Сколько?

Он подвигал нижней челюстью и опустил веки.

– Что вам нужно больше: деньги или эль? У меня есть пивоварня. Если сделаете то, что я прошу, каждый месяц будете получать бочку пива.

Джон вытаращил глаза. Теперь он слушал внимательно.

– Подозреваю, на это вы тратите свои деньги. Если только вы не предпочитаете бренди. Или вино? Что вам больше по душе?

– А почем мне знать, что вы не оставите меня в дураках?

Я ослабила руку на ошейнике Пака, и он сделал выпад вперед, щелкнув мощными челюстями. Джон Фолдс, трусливо взвизгнув, отскочил назад. И что только Алиса нашла в этом бесхребетном себялюбце?

Женщина вернулась и, не отрывая глаз от собаки, отдала мне предметы, которые я просила принести. Как только я забрала их, она тут же убежала наверх.

– Говорят, собаки чуют страх, – сказала я Джону. – Я бы на вашем месте постаралась его скрыть. Но я знаю, каково это, испытывать ужас. Я боюсь, Джон. Боюсь, что мою подругу повесят за преступление, которого она не совершала. И не только ее: женщину, которая помогала ей, тоже могут приговорить к смерти за то, что она пыталась спасти жизнь вашей дочери.

Я оглядела убогую комнатушку, провонявшую салом и элем, почувствовала холод, исходящий от голых стен, и задрожала. Ребенку здесь было не место. Может быть, когда-то здесь и обитала радость, когда была жива жена Джона и они заворачивали новорожденное дитя в свежее полотно, а входная дверь была распахнута, чтобы соседи могли войти и поздравить их со счастливым событием.

– А если я откажусь? – фыркнул Джон. – Пристрелите меня?

– Да. Если только вы не предпочтете быть растерзанным собакой.

Он переводил глаза с пса на мушкет. Я вручила ему бумагу и перо и кивнула. Он вздохнул и понес их к низкому буфету, над которым склонился, разглаживая лист в пятне света.

– Что писать?

– Правду.

Я, дрожа, ждала, пока он накарябает своим неряшливым, почти неразборчивым почерком какие-то каракули. Слушала, как на улице фыркает конь и льет дождь. Грудь сковывал страх, но я вздохнула с облегчением и подумала о том, какое долгое путешествие мне предстоит утром. Сегодня я решила вернуться в Готорп, вздремнуть несколько часов и до рассвета выехать в Ланкастер.

Джон Фолдс отдал мне свою писанину, и я быстро пробежала ее глазами.

– Черкните два слова и о Кэтрин Хьюитт, – сказала я. – Ей предъявлено такое же обвинение.

Он закатил глаза.

– Книжку мне, что ли, написать?

– Сделайте все, что нужно. Добавьте одну строку.

– Вот, – он протянул мне листок. – Этого довольно?

– Не знаю, – ответила я, складывая бумагу и убирая ее в карман. – Молитесь, чтоб было так.

– То есть?

– Если это не поможет, я нанесу вам еще один визит, и не ждите, что я буду в настроении торговаться. Суд начинается утром, если ненароком вы, благородный мужчина, пожелаете полюбоваться на плоды своих усилий. Доброй ночи.

Я направилась к выходу. Дождь лил как из ведра.

– Если эту ведьму повесят, я все равно буду получать свой эль, а?

Я остановилась в дверях и, не поворачиваясь, сняла руку с ошейника Пака. Джон Фолдс успел увидеть лишь вспышку медного цвета и блеск зубов – пес бросился на него и погрузил клыки ему в руку. Джон визгливо вскрикнул от ужаса, потом выругался, завалившись и схватившись за локоть. Темная кровь расплывалась на грязно-белом холсте. Я тихо позвала Пака, и он вернулся ко мне. Я обернулась взглянуть на жалкого дрожащего труса, которого Алиса когда-то любила.

– Да, вы все равно будете получать свой эль, – произнесла я. – Потому что, если мой пес не загрызет вас, то доконает выпивка. И чем медленнее, тем лучше.

* * *

Через час я поняла, что заблудилась. Мне нужно было следовать на запад вдоль реки к Готорпу, но дождь зарядил такой беспросветный и хлестал так громко, что я не слышала течения реки, не говоря уже о том, что не видела ее в темноте. Меня обступали только деревья, под ногами чавкала грязь, а бежавшие по небу облака заслоняли луну, лишая меня ориентиров.

Я промокла до нитки. Конь тоже вымок и с несчастным видом брел вперед, то и дело останавливаясь в знак протеста. Пак плелся рядом с нами, измученный так же, как и я, его насквозь мокрая шерсть потемнела. Живот казался мне тяжелее прежнего, и сердце скакало, несмотря на медленный аллюр. Я поворачивала налево, направо и снова налево, надеясь выехать на широкую дорогу, соединяющую деревни. Все, о чем я могла думать, были два листка, лежавшие в кармане моей юбки, – мое свидетельство и показания Джона Фолдса. Если они намокнут, пиши пропало. В животе у меня поселилось какое-то опасное чувство, и я подумала, что это может быть отчаяние, но я ему не поддамся. Я не заплачу, я найду дорогу домой, даже если это займет всю ночь. Утром я поеду в Ланкастер, предстану перед судьями и услышу, как мой голос прозвенит в зале, заявляя о невиновности Алисы, и все услышат меня, и ее оковы со стуком падут на пол, и она будет