Фамильяры ведьм - Стейси Холлс

Склонившись вперед, я черепашьим шагом пробиралась между высоких черных стволов, окружавших меня со всех сторон, и дождь затекал за ворот, а потом начался Кошмар.

Лошадь внезапно встала, словно в испуге, и тут я услышала хрюканье. Тихое, но различимое даже сквозь дождь. Холодный страх окатил меня с головы до пят, и в голове помутилось. Я закрыла глаза и снова открыла их – не грезится ли, – но этот звук был мне хорошо знаком, я слышала его много раз в жизни, но всегда только во сне. Сейчас я не спала и была одна в лесу. Пак залаял, и послышалось повизгивание, и снова чавканье, хрюканье, и я поняла, что звери приближаются, но ничего не видела. Пинками и криком я попыталась пустить коня галопом, но он еле переставлял копыта от ужаса, а потом вдруг оступился, заржал, встал на дыбы, и я начала соскальзывать с его спины.

Я закричала, конь снова вздыбился, и меня бросило в сторону. Мокрый мушкет, лежавший у меня на коленях, шлепнулся на землю, и я вскрикнула, отчаянно нащупывая поводья, но находя только сырую гриву и шею. Конь опять поднялся на задние ноги, и я выдернула ступни из стремян, чтобы меня не тащило несколько миль по земле, но сразу же стала падать спиной в темноту. Мир перевернулся вниз головой, и был миг, один миг свободного падения, когда в мозгу у меня стало пусто, и я летела – нет, падала, – а потом ударилась, приземлившись на бок и шлепнувшись животом в грязь.

Я лежала, прижавшись щекой к земле, где-то поблизости Пак заливался яростным лаем, топот копыт уносящегося галопом коня затихал вдали, а дождь все шел и шел. Я не могла двигаться, но прислушивалась к хрюканью, которое, я знала, скоро даст о себе знать. И потом услышала его. Звуков было много – один кабан подходил откуда-то из-за спины, один спереди; Пак был рядом, рвался, и лаял, и рычал, и лязгал зубами, потом послышался взрыв визга, и я уже не представляла, сколько вокруг вепрей и пережил ли Пак натиск их клыков, не уступающих слоновьим бивням.

Я закрыла глаза, зная, что они доберутся до меня – они всегда добирались. Это случалось после не знаю чего. И пока Пак сражался с одним из них, или двумя, или тремя, я ощутила ногой любопытное прикосновение и горячее дыхание, потом услышала жадное фырканье и увидела окровавленные клыки. Я была мокрая, от дождя, или крови, или собственной мочи, и ноги под юбками были влажными, и тут началась боль.

Вероятно, клык вонзился мне в живот, потому что приступ был внезапный и умопомрачительный, как мощный, сокрушительный удар, и сердце рвалось из груди, и я не могла пошевелиться. Но потом вдруг так же мгновенно боль отступила, пустое тело звенело от потрясения из-за резкого облегчения. А затем все повторилось, и что-то стало тыкаться мне в шею, в лицо, что-то волосатое, мягкое – может, Пак? Кто-то еще? Я закрыла глаза, и боль накатила снова, еще мучительнее, буравя мое тело, позвоночник, и я не могла пошевелиться, от страдания или ужаса, я не знаю, но оно меня ослепляло.

Мне это грезится, иначе и быть не может – я потеряла сознание или сплю. Я дома, в Готорпе, в своей постели, и в окна заглядывают звезды. Нет, я лежу в лесу на земле, под дождем, в милях от дома, в милях от любого людского жилья, одна и вот-вот умру.

Ее земные дни будут сочтены.

Я была слишком напугана, чтобы кричать, но этот страх был не похож на тот, который я ощущала в своем кошмаре. Сейчас было осознание, и понимание, и леденящий ужас, и я не знала, что хуже – сам страх или понимание, что это он.

Мой пес. Где он? Когда-то я спасла его от страданий и насилия, и я любила его. Я открыла глаза, чтобы поискать его, и мой взор мазнула медная полоска, яркая, как пламя. Я снова закрыла глаза. Я знала, что Пак рядом и сражается за меня – этот громадный зверь, которого я всюду водила с собой, и ласкала, и целовала, и поверяла ему секреты, который способен убить быка, но и мухи не обидит.

Мой ребенок. Мы никогда не увидимся, но мы знакомы, и этого достаточно. Мучительная боль снова обожгла меня, как раскаленное клеймо, заставила сложиться пополам, и я надеялась, что мое дитя не чувствует ее и не пугается.

Ее земные дни будут сочтены.

Звуки, кажется, угасли, но я была пригвождена к земле, все еще пригвождена к этой жизни под огромными накатывающими волнами муки. Словно я лежала под колесом кареты, ездящим по мне вперед-назад, вперед-назад.

Дождь теперь стал нежным, как Ричард, целующий мое плечо.

Бумаги в моем кармане, без сомнения, промокли.

Алиса. Я должна спасти Алису.

Я открыла глаза, но вокруг было так темно, что разницы я не обнаружила. Я снова закрыла их, покоряясь боли, и стала ждать, когда наступит настоящая темнота.

* * *

– Мадам?

Пели птицы. Их щебет был таким радостным. Чьи-то руки приподняли меня, и очередной приступ боли захлестнул все тело.

– Господи, посмотрите на нее.

– Она мертва?

Голоса казались испуганными, и я не имела желания открывать глаза, чтобы узнать, о ком они говорили.

– У нее кровь?

Меня подняли, но я была тяжелой, одежда насквозь промокла от дождя. Снова боль, такая сильная, что я не могла даже стонать, и холод, нестерпимый холод.

– Ее знобит.

– Скорее, скорее!

Потом я закачалась в равномерном ритме, словно ребенок в колыбели, и увидела зеленую листву и темные ветви, колышущиеся надо мной, и услышала, как ветер скользит по лесу. Мне нравились леса, в них я чувствовала себя в безопасности, и я, видимо, заснула, потому что внезапно меня, лежащую на чьей-то мощной груди, как большую ценность, понесли по лестнице наверх. Сильные руки держали меня, мы поднимались, и я подумала, не Бог ли возносит меня на Небеса.

Потом я очутилась в своей комнате, меня опустили на кровать, одеяло было откинуто, все занавеси распахнуты, и люди стояли вокруг постели, но я не успела разглядеть, кто они, потому что начался следующий натиск боли, и он вернул меня к жизни, поскольку, хотя я бодрствовала, все было будто во сне. И тогда я поняла, где я и что со мной происходит.

На свет появлялся ребенок.

Я пронзительно закричала и попыталась сесть, и вдруг увидела, что мои юбки, и лиф, и фижмы сняты и я лежу в нижней сорочке, запятнанной кровью от талии до подола.

– Нет. Нет-нет-нет, – пробормотала