Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

Не многим из них удалось выжить. Кто-то искал спасение за стенами города. Кто-то бежал в дремучие муромские леса. Те самые польские «друзья» – Мабута, одноглазый и остальная нечистая свора, которые пару часов назад били себя в грудь, уверяя Изяслава в своей верности и надежности, – со всех ног побежали самыми первыми. Не побежал только один несчастный молодой князь. Куда ему было бежать? От себя, от своей совести не убежишь никуда. Восстал против родного отца. Напал на город крестного отца. Куда тут бежать? Куда прятаться? Никуда ты сам от себя не денешься. Только если сквозь землю провалиться. Ну, провалиться – это уже чудеса, а вот хотя бы погибнуть с честью и достоинством можно. Да это и осталось единственно приемлемое в данном тупике. И Изяслав бился. Бился как лев. С ним не могли справиться. Снова и снова он рубил и клал возле себя вражеских всадников. Казалось, нет ему равных в бою. Сила, ловкость и мужество богатыря Ставра в него вселились. Так думали многие. Но не Торчин. Такой же хитрый и коварный воевода, как и его князь Гориславич. Не хотел гибнуть сам от меча этого удалого воина, и надоело ему видеть, как, словно подкошенные колосья, один за другим падают его ратники. Торчин взял у лучника лук, заложил длинную стрелу, со всей силы оттянул тугую тетиву, прищурил украшенный шрамом глаз и ударил Изяслава стрелой прямо в горло. Молодой, не доживший до своего девятнадцатилетия князь захрипел, кровь потекла изо рта и из носа, фонтаном брызнула из смертельной раны, заливая и обжигая лицо храброму молодцу, глаза от испуга широко раскрылись и застыли. Изяслав выронил меч. Схватился двумя руками за стрелу… На этом силы его оставили. Князь упал с коня. В грязном, кровавом месиве, истоптанные копытами коней, лежали трупы поверженных неприятелей. Залитый кровью Изяслав лежал с распростертыми руками, будто примирился со своими врагами в последний момент своей жизни.

Муром сразу же открыл ворота Олегу. Князь Олег Гориславич вошел в город с высоко вскинутой головой победителя.

Жители Мурома похоронили молодого князя Изяслава Владимировича в монастыре Святого Спаса.

Уцелевших воинов Изяслава схватили. Часть из них посадили в темницу, а часть разослали по разным городам, подконтрольным Святославичам.

Почувствовав опьяняющий вкус победы, Олег, вернувший себе Муром, решил не останавливаться на достигнутом. Теперь уже он пошел захватывать города и земли, принадлежавшие князю Владимиру Мономаху. Первым пал Суздаль. Город находился далеко в тиши и глуши, управлялся наместником Мономаха и ранее не испытывал никакой военной опасности ввиду своей отдаленности. Этот город имел малое количество воинов, чтобы как следует противостоять приступу Олега. Захватив Суздаль, князь Гориславич велел пленить многих жителей города. У всех без исключения отнимали имущество, людей рассылали по городам Святославичей: в Муром, Рязань и даже в Тмутаракань. После Суздаля пал Ростов. Там, как и в Суздале, Олег вел себя не как князь Рюрикова рода, а как самый настоящий варвар, хищнически истребляя людей и их имущество.

В знаменитом «Слове о полку Игореве» летописец так описывал эти события: «Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалось и прорастало усобицами, погибало достояние Даждьбожьего внука; в княжьих крамолах жизни людские сокращались. Тогда по русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля».

Прошло совсем немного времени, и по всему далекому лесному северо-восточному краю, принадлежавшему князю Владимиру Мономаху, вплоть до Белоозера Олег рассадил своих наместников, убивая и изгоняя всех, кто раньше служил в этих городах и селах.

Вскоре в Суздаль к Олегу гонец принес письмо от еще одного крестника, старшего сына Мономаха, Мстислава: «Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиной своей пошлю молить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим».

Высокомерный и горделивый Олег отказался от мирного предложения новгородского князя Мстислава. Более того, в ответ очередному своему племяннику и крестному сыну Олег Гориславич заявил, что скоро захватит и Новгород.

Поздней осенью 1096 года из письма Мстислава Владимир Мономах узнал о гибели Изяслава. Владимир встретил гонца с вестями на улице, там же сразу стал читать письмо. Холодный осенний ветер трепал вьющиеся волосы князя, бил по исступленному от горя лицу. Увидев на пергаменте страшную весть, отец не выдержал, ноги его подкосились. Мономах сел на стоявшую рядом массивную дубовую лавку. Руки тряслись и судорожно сжимали горестный пергамент. У Владимира не хватило сил дочитать все страшное повествование старшего сына, и он отложил в сторону письмо, вытер бегущие ручьем из глаз горькие горячие слезы.

«Что же это происходит? – не находя себе места от горя, подумал Мономах. – За какие грехи я теряю одного за другим столь близких, горячо любимых людей? Когда уже наконец закончится черная полоса в моей жизни? Сынок, Изяслав… Не дожил ты и до своего девятнадцатого дня рождения. Как же так? Ведь ты еще совсем и не пожил. Словно цветок ты едва распустился, а суровая жизнь тебя тут же беспощадно растоптала. Что успел ты за эти неполные девятнадцать лет? Что сделал? Что видел? Чем насладился? Кого обрадовал? Чему опечалился? Ничего. Ничего ты еще не видел. Ничего не постиг. Сын мой, Изяслав. Неполных девятнадцать лет. Еще жить да жить тебе нужно было, а ты уже в сырой земле».

Владимир поднял глаза в небо. Наступал вечер. Кроваво-алый закат залил весь горизонт. Рядом с князем, шелестя заметно поредевшей листвой, стоял старый огромный дуб. Мономах прислонился к нему. По-родственному обнял. Оросил его грубую кору горькими слезами. Густой природный запах ударил в нос князю. Веяло стариной, сырой землей, тоскливой осенью. Владимир сел на землю, прислонился спиной и затылком к грубой коре.

«Вот стоит этот дуб, – подумал князь, – один-одинешенек. Старый ворчливый великан. Его ствол не обхватить ни мне, ни двум и даже ни трем людям. Мне уже сорок три года. За это время этот дуб ничуть не изменился. Не стал выше, не стал толще. Он уже глубокий старец. Ему уже не надо расти ввысь или в толщину, он всего по-своему добился. Сколько ему лет? Триста, четыреста, пятьсот, а может, и того больше. А он все стоит, заботливо укрывает от знойного солнца, делится холодным теньком, по-стариковски поскрипывает под дуновеньем ветра. Даже если предположить, что ему пятьсот лет. Какая это эпоха. Это же уму непостижимо. Что такое человеческая жизнь? Так. Пыль. Крошечная песчинка. За те девятнадцать лет, что и не прожил мой сын, у этого дуба абсолютно ничего не изменилось. Да что там