Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

и решительного крестного сына и потому не решался начать бой. В конце вечера четвертого дня молчаливого противостояния к Мстиславу пришел его младший брат Вячеслав с военной помощью. Олег не знал о подошедшем подкреплении и наутро пятого дня противостояния, 27 февраля 1097 года, решил начать бой.

Мстислав возглавлял войска в центре. Слева поставил своего младшего брата Вячеслава и воеводу отца своего Дмитра Иворовича, справа – своего воеводу Добрыню. Бой кипел лютый. В одном и в другом войске уже многие славные воины сложили свои головы. Никто не хотел уступать. Вдруг яркое солнце осветило грозно колышущийся в порывах февральского ветра боевой стяг с изображением лика Спаса. Оба войска знали этот стяг. Это был боевой стяг князя Владимира Всеволодовича Мономаха. Стяг Мономаха двинулся, обходя войско Олега и заходя ему в тыл. Исход битвы решился тут же. Ужас и трепет напали на Гориславича и на все его войско. Олег решил, что настал час расплаты: и за смерть Изяслава, и за захват Ростова, и за сожжение Суздаля, и за обман Мстислава, и за многие прочие его прегрешения.

Олег вместе с оставшимся войском бежал с поля боя. Мстислав приказал их не преследовать. Он не хотел никого пленить и уж тем более никакого кровопролития.

Гориславич отдал Муром в управление своему младшему брату Ярославу, а сам побежал дальше, в Рязань. Мстислав несколько дней дал отдохнуть войску и спокойно пошел к Мурому. На подходе к городу Мстислав потребовал отпустить всех взятых в плен. Сидевший в Муроме младший брат Олега, Ярослав, беспрекословно отпустил людей погибшего Изяслава и дал обещание Мстиславу никогда больше не поднимать меч в братоубийственных войнах. Старший сын Мономаха приказал отправить тело погибшего брата Изяслава к себе в Новгород и похоронить его в новгородском храме Святой Софии на левой стороне. В Муроме новгородский князь и его войско не тронули ни одного человека, не прикоснулись ни к чьему имуществу и спокойно пошли за Олегом в Рязань. Узнав, что за ним идет мужественный Мстислав, Олег бежал из Рязани и скитался в ее окрестностях. Рязань добровольно открыла ворота Мстиславу. Так же, как и в Муроме, старший сын Мономаха потребовал освободить пленников, и, когда жители покорно выполнили его требование, новгородский князь, не причинив никакого вреда Рязани и ее жителям, повел войска обратно в земли своего отца.

Летописец сообщает, что великодушный князь Мстислав, несмотря на гибель родного брата, после того как выгнал воинственного Гориславича из отцовских земель, вернулся в Ростов и написал Олегу короткое письмо: «Не бегай! Святополк и Владимир не лишат тебя земли Русской, я буду твоим верным ходатаем. Останься и властвуй в своем княжении, только смирися».

Мстислав послал очередное письмо Владимиру Мономаху. Он просил отца во благо всего Отечества примириться с князем Олегом.

Уникальный случай во всей мировой истории: князь Мстислав первый раз выгнал Олега из отцовских земель и сам же попросил бежавшего противника о мире. После коварного нападения Гориславича Мстислав его разбил, не причинил никакого вреда городам Олега, освободил пленников, снова выдвинул одно лишь требование побежденному князю, точнее даже не требование: Мстислав снова просил мира у Олега.

На все злоключения Олега Гориславича князь Владимир Мономах ответил своим знаменитым письмом:

«О я, многострадальный и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не помирившись между собою.

Ибо кто молвит: “Бога люблю, а брата своего не люблю”, – ложь это. И еще: “Если не простите прегрешений брату, то и вам не простит Отец ваш Небесный”. Пророк говорит: “Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие. Что лучше и прекраснее, чем жить братьям вместе”. Но все наущение дьявола! Были ведь войны при умных дедах наших, при добрых и при блаженных отцах наших. Дьявол ведь ссорит нас, ибо не хочет добра роду человеческому. А написал я это тебе, потому что принудил меня сын мой, крещенный тобою, что сидит близко от тебя; прислал он ко мне мужа своего с грамотой, говоря в ней так: “Договоримся и помиримся, а братцу моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положимся на Бога. А Русскую землю не погубим”. И я, видя смирение сына своего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: “Он по молодости своей и неразумению так смиряется, на Бога уповает; я же – человек грешен, грешнее всех людей”.

Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ты ее по-доброму или с поруганием – то и другое увижу из твоей грамоты. Этими ведь словами я предупредил тебя, чего я ждал от тебя, смирением и покаянием желая от Бога отпущения прошлых своих грехов. Господь наш не человек, но Бог всей вселенной, – что захочет, в мгновение ока все сотворит, – и все же сам претерпел хулу, и оплевание, и удары и на смерть отдал себя, владея жизнью и смертью. А мы что такое, люди грешные и худые? Сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в славе и чести, а завтра в гробу и забыты. Другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей. С этими словами тебе первому, брат, надлежало послать ко мне и предупредить меня. Когда же убили дитя, мое и твое, перед тобою, следовало бы тебе, увидев кровь его и тело его, увянувшее, словно цветок, только что расцветший, словно агнец заколотый, сказать, стоя над ним, вдумавшись в помыслы души своей: “Увы, мне, что я сделал! Воспользовавшись неразумием его, ради неправды света сего суетного, нажил я грех себе, а отцу и матери его принес слезы!”

Надо было сказать тебе словами Давида: “Знаю, грех мой всегда передо мной”. Не из-за пролития крови, а свершив прелюбодеяние, помазанник Божий Давид посыпал главу свою и плакал горько, – в тот час отпустил ему согрешенья его Бог. Богу бы тебе покаяться, а ко мне написать грамоту утешительную да сноху мою послать ко мне, – ибо нет в ней ни зла, ни добра, – чтобы я, обняв ее, оплакал мужа ее и ту свадьбу их вместо песен, ибо не видел я их первой радости, ни венчания их, за грехи мои. Ради Бога, пусти ее ко мне поскорее с первым послом, чтобы, поплакав с нею, поселил у себя, и села бы она как горлица на сухом