Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Взглянув презрительно на консервные банки, Михаил Петрович возмутился:

– Хватит дурью маяться, давайте уху варить, а то на рыбалке тушенку жрать собрались.

Сел в сторонку на раскладной стульчик и молча стал чистить рыбу. От усердия нижняя губа непроизвольно выпятилась, на лбу выступили мелкие капли пота. Пацаны возились у костра, потом набрали воды и подвесили на березовый таган блестящий котелок, который тут же, облизанный ярким пламенем костра, покрылся черной копотью.

– А ну-ка, разойдись! – повеселевшим голосом крикнул Михаил Петрович и подошел к разгоревшемуся костру.

– Уху варили когда-нибудь?

– Варили, – недружно ответили пацаны.

– Да что вы там варили, суп рыбный в лучшем случае, а настоящая рыбацкая уха – это целое искусство! Разумеется, она должна быть тройной. Сначала запускают ершей, потрошеных, но не чищенных, потом их просто выбрасывают. Следующей идет белая рыба: лещ, сорога, можно и ельца. В последнюю очередь – жирного тайменя или ленка. Вся потеха в том, что ни ершей, ни тайменя под руками у нас нет, а весь улов состоит из хариуса и нескольких форелей. Их я почистил по всем правилам и теперь потихоньку из миски вываливаю в бурлящий котелок. А следом вместо тайменя: печень, жир и икры немного.

– Вари скорее, кулинар хренов, – не выдержал Анатолий, – распелся, без твоих россказней слюни текут.

Пацаны громко засмеялись.

Наконец суетливо расселись вокруг котелка, от которого шел непередаваемый рыбный аромат. Шумно хлебали уху в полном молчании. Анатолий на минуту отложил деревянную ложку, потянулся за куском хлеба, засмеялся:

– Вкусно! Хотя, в принципе, уха, как уха.

Увлекшись трапезой, не заметили, как к нашему костру подошли двое. В одном Анатолий узнал старого знакомого – Сергея из Белой Зимы. Сергей раньше числился штатным охотником, а потом, когда развалился коопзверопромхоз, стал жить сам по себе, промышляя тайгой. Из всего поселка геологов, Харанты, осталась одна его изба, остальной люд разъехался кто куда. Сухощавый, жилистый, невысокого роста, светлые длинные волосы и темно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами.

Разговорились. Табор у них стоял в километре от нас. Завтра утром они собирались идти на Пиковое озеро за золотым корнем. Михаил и я напросились с ними. Пацаны зашумели, загалдели:

– Мы тоже хотим!

– Да все пошли, мне без разницы, – усмехнулся Сергей.

– Пусть идут, – согласился Анатолий. – А мы с Сашкой останемся рыбачить, хариус здесь хороший, вот только мелкий.

– Ну, не скажи. – Сергей встал с поваленного дерева и подошел к Анатолию:

– Я в большом озере два года назад поймал хариуса грамм на восемьсот. – Сергей пристально глядел добрыми карими глазами. – Не веришь?

Анатолий пожал плечами, засмеялся.

– Верю, верю, что ж старому другу не поверить.

– И форель ловил, – продолжал Сергей.

– О! Мы тоже вчера несколько штук поймали! – радостно крикнул Вовка.

– Покажи, – попросил до сих пор молчавший попутчик Сергея, назвавшийся Николаевичем, и, оглядев небольшую рыбину, утвердительно сказал:

– Да, она!

– До Пикового далеко? – не унимался Вовка.

– Четыре трубки и еще километра полтора, – улыбнулся Сергей.

– Какие такие трубки?

– Ну, как? Ты что, притчи не слышал? Едет чукча зимой на олешке по тундре, забил трубку, проехал верст десять, выкурил – одна есть. Потом вторую забивает, и так далее. А у нас точно так же, только пешком.

Все засмеялись.

Пиковое озеро

На следующий день, ближе к полудню, тронулись в путь. Сергей с Николаевичем задержались у себя на таборе, наказав, чтобы мы шли одни, они будут следом.

Мы перешли вброд протоку и дальше двигались уже по берегу большого озера.

В самом начале пути я угодил в «окно» и, провалившись одной ногой, зачерпнул полный сапог жижи. Разулся, перемотал портянку и пожалел, что дальше придется идти с мокрыми ногами. Впереди меня шел Вовка. Движения его были смелы и размашисты. Говорил он громко и бойко, обсуждая с Денисом какой-то житейский вопрос. Щеки его раскраснелись, волосы разлохматились, и лесную тишину часто вспугивал его заразительный, веселый смех. Одет он был в темно-серые брюки, заправленные в старые, со множеством заплат болотные сапоги. Поверх черной вельветовой рубахи безукоризненно сидел жилет из материи защитного цвета, со множеством карманов, различной величины. Приятно было видеть его впереди себя.

Обойдя озеро, свернули влево. Избушка, стоящая на истоке речки Ярмы, вскоре исчезла из вида. Шли по заросшему следу тягача. Дорога, петляя, уводила в гору. Здесь, на склоне, расцвело множество ярко-желтых цветов кашкары. Вблизи, на фоне сочного зеленого мха и темно-розовых кустов багульника, это напоминало хорошо ухоженную оранжерею. Единственное, чего не хватало, – это солнца. Оно было скрыто за серыми кучевыми облаками. Невольно в голове зазвучали слова из песни:

Где-то на сопках багульник цветет,

Кедры вонзаются в небо.

Кажется, будто давно меня ждет

Край, где ни разу я не был.

Хорошая песня. Как раз для такого случая. Я давно обратил внимание: когда путешествуешь среди таежных гор, особенно весной вдоль сибирских рек, всегда в душе плещется какой-нибудь мотив.

Перевалив хребет, сделали привал.

Неожиданно пошел дождь, от которого поспешили спрятаться под большой елью. Дождик усилился, но вскоре и закончился так же неожиданно, как и начался.

Вышли на большую поляну, заросшую карликовыми березами. Посередине лежало огромное сгнившее дерево. Мокрая от дождя земля была избита копытами животных, всюду валялись клочья шерсти. Потянуло резким запахом пота, мочи и еще чего-то.

– Дядь Миш, что это? – спросил Вовка.

Михаил Петрович обернулся:

– Сейчас спросим.

Нас уже догоняли наши попутчики.

– Видимо, солонец, – почесал затылок Михаил Петрович.

– Запах, как на скотном дворе в нашем колхозе, – размышлял Вовка.

Подошли Сергей с Николаевичем.

– Похоже, что звери «умотали» отсюда за несколько минут до вашего прихода, – разглядывая следы, проговорил Сергей.

– Вон, видите – лабаз на дереве. Это я сделал. Иногда прихожу сюда.

– Но это же далеко, – удивился я. – Пока до дома донесешь – сдохнешь.

– А что делать? Жить-то надо, семью кормить, – рассудил Сергей. – Так я, если забью изюбра, обдеру его – и в ручей, потом тихонько выношу рюкзачками.

Закурили. Сергей задумался:

– Случай тут у меня был забавный. Оставил я на этом лабазе ружье и спальный мешок. Пришел, сижу, курю, слышу топот, вылетает изюбр. Рожища!.. Я таких никогда не видел, а с ним шесть или семь самочек. Осенью дело было, уже гон заканчивался. Встали. Сердцем понимаю – нельзя стрелять, а руки к ружью тянутся. Двенадцатый калибр, две пули в стволах. Стреляю дуплетом. Подхожу к кедре, две пули вертикально лежат. Ну, думаю, и