За Камнем - Галина Ивановна Пономарёва

– Лошадок у меня пятьдесят, четырёх жеребчиков оставлю себе, остальных готов передать в колхоз. Прошу только, чтобы моя семья несколько лет обеспечивалась мукой, а также, как вы знаете, мне предложено переехать с семьёй в мой прежний дом, который требует капитального ремонта, прошу оказать мне в этом помощь.

– Ну, Василий, удивил! Думал, что ты – контра! Думал, удавишься за свою землю и дом тестя! Думал, затаишь зло! А ты вона как! Ты прямо спас меня, можно сказать. Голову ломаю, как к посевной приступить. Кулачьё сбежало из села, осталась почти одна беднота и середняки, которые не тропятся вступать в колхоз, всё чего-то выжидают! А тут столько лошадей! Так, может, и ты вступишь в колхоз, Василий Васильевич? Земля твоя отписана в колхоз, теперь и лошади там будут, осталось только хозяину вступить!

– Леонид Михайлович, я проживаю в городе и уезжать в Плотниково не намерен. А вот если вы мне работу предложите, то буду вам признателен.

– Условия твои мы принимаем. Обеспечивать тебя мукой будем в полном объёме, ещё, может, чего-нибудь подкинем, ремонт в доме сделаем, выпишу тебе красного лесу и хороших плотников дам. Да и работа для тебя подходящая есть! Ты ведь человек военный, призывом в Красную Армию будешь заниматься? Как? Согласен?

– Согласен, Леонид Михайлович.

– Ну, по рукам!

Василий ответил лёгким рукопожатием на протянутую к нему руку председателя исполкома. Тот, вероятно, понял, что переживает Василий.

– Ты всё правильно сделал, Василий! Иначе попал бы под раскулачивание. Вот и покажешь пример богатеям! Пусть зубы поскалят! Тебя ведь весь наш уезд помнит! На службу приходи через недельку, управишься с домашними хлопотами и приходи.

С тяжёлым сердцем Волнов медленно побрёл домой, понимая безвыходность своего положения. Евдокия ждала его.

– Что ж, Вася! Видно, и впрямь другого не придумаешь! Это всё лучше, чем в болота бежать!

– Как знать, Дуня! Надобно, чтобы Советы свои обещания не забыли. Документа на этот счёт никакого нет. Будет только опись имущества, передаваемого в колхоз. Как бы свои обещания не забыли!

Однако на следующий день к Волнову пришло с десяток людей и к дому на Саратовской подвезли обещанный лес. Работа закипела. Мужики были толковые. Василий сговорился о сроках ремонта. К началу весенних пахотных работ семья должна была переехать в отремонтированный дом. В объём ремонта вошли и необходимые хозяйственные постройки, но восстановить оранжерею не представлялось возможным. Новая власть держала слово, это успокаивало и вселяло надежду на будущее.

Наступала весна. Семья Волновых зашла в свой дом. Пахло лесом, краской и свежестью.

– Дуня, помнишь, как мы вселялись в дом? Те же запахи! Дорогая, всё у нас сложится! – радовался Василий.

– Всё так! Но мне грустно, Васенька! Вот уж почитай скоро два десятка лет мы с тобой живём, а всё приходится начинать сначала! Уж, кажется, и сил нет! Будем надеяться, что мрачные годы для нас миновали. Детки наши как выросли! Девочки совсем взрослыми девушками стали! Сашеньку всё какой-то молодой человек из школы провожает. Она об этом ничего не говорит, но я вижу. Говорят, педагогическое училище в Камне откроют. Вот кстати! Девочки смогут профессию хорошую дома получить, и ехать никуда не надо! Размечталась я что-то! А работы непочатый край!

– Мечтай, Дуняша! Это жизнь! Пробивается она вновь, словно травка молодая на весеннем солнышке.

Лицо Василия озарила улыбка. Приобняв жену, погладив её пушистые волосы, он продолжил разговор:

– Дунюшка, а какая степь за нашим домом! Простор и дышится как! Пойдём за колок, степь зеленеть начала, полюбуемся на красоту!

– Сходим, Васенька, утром! Закончим разгрузку вещей, а завтра и пойдём!

Закончив утреннюю управу и проводив старших дочерей в школу, Дуня и Василий вышли из дома. За усадьбой начинался небольшой берёзовый колок, в котором ещё кое-где лежал почерневший снег. Оставленный на оттаявшей земле след тотчас заполнялся вешней водой. Белоствольные берёзки шелестели тонкими ветвями на весеннем ветерке, будто радовались началу пробуждения. Пройдя через березник, они вышли в степь.

Степь, ровная и бескрайняя, расстилалась до самой линии горизонта. На очистившейся от снега земле лёгким зелёным налётом появилась первая трава. Солнце, как огромный огненный шар, выкатывалось на окрашенный сиреневым цветом небосвод. Проснувшиеся степные птахи звонкой трелью приветствовали его. Природа, уставшая за долгую зиму, ликовала в солнечных лучах зарождающегося дня. Весенний влажный ветер весело гулял по степным просторам. Всё ликовало. Сердце Василия гулко стучало, казалось, оно вот-вот выскочит из груди, а душа трепетала от разлившейся вокруг красоты. Природа рождалась заново. Она жила по своим вечным законам. В этом была какая-то справедливость и гармония. И только люди нарушали этот установленный Всевышним порядок. Они гибли и проливали кровь за обладание этой землёй. А степь будто и не желала понимать и видеть суетной человеческой жизни. В нужное время она пробуждалась, расцвечивалась яркими красками весенних цветов и трав, звенела пением птиц, наполнялась жужжанием пчёл, стрекоз, выбрасывала зелёные метёлки ковыля, который завершал цветение седыми перьями, выстилая степные просторы.

Василий вспомнил, как он впервые увидел алтайскую степь, как околдовало его это чудо. Он словно растворился в степном приволье, черпая его неиссякаемую силу и надежду.

Шёл 1930 год. Беспокойство о семье не покидало Евдокию Ефремовну. Волнов, скрывавший всяческие дурные мысли, старался не показывать свои переживания. Дома, однажды покинутые бывшими хозяевами, были вновь заселены. У Волновых появились новые соседи. Вестей от Трофима и других семей, бежавших от Советов, не было. Василий и Евдокия Ефремовна сторонились поселившихся на улице Саратовской новых жильцов. Многие из них были в недалёком прошлом беднотой, и полученное от советской власти жильё свидетельствовало об их преданности новой власти.

В окрестных к Камню сёлах полным ходом шла «сплошная коллективизация». Разрушительность нововведения, затеянная партией и Сталиным, кровавыми ранами легла на судьбы алтайского крестьянства. Волнов видел, как разрушались крепкие крестьянские хозяйства, которым радовался Столыпин и с которыми он связывал будущее России. Целыми семьями раскулаченные крестьяне исчезли, канув в Лету.

«Правильно я поступил, что остался в Камне. Иначе не миновать бы и мне трагической участи “раскулачивания”», – не единожды думалось Волнову.

Шло время, а тревога о завтрашнем дне оставалась. Никакого осознания правоты «ленинской партии» не наступало и не могло наступить. Для Волнова являлось невозможным отбросить то, что было в нём заложено понятием «русского офицерства». «Переменить веру» в такой степени, чтобы сознательно бороться за прямо противоположные идеалы, откровенно отрицающие престол, веру и Отечество, он не мог. Большинство всех бывших чинов царской армии, число которых доходило до восьмидесяти процентов, служили советской власти под угрозой репрессий в