За Камнем - Галина Ивановна Пономарёва

доставляли её вниз, но промывали руду вольнонаёмные, которых было немного, и жили они в центральном посёлке. Василия удивляло то, что эти люди считали всех заключённых реальными преступниками, которые несут заслуженное наказание. Ожидать сочувствия с их стороны не приходилось. Вокруг голый камень, запорошённый снегом, который не таял даже коротким северным летом, ледяные, пронизывающие ветра и вечный голод. Зимними морозами стоял густой туман, от которого перехватывало дыхание, потрескивали деревья северной тайги, а серые, словно тени, люди без возраста, в одинаковых жалких робах работали и работали. Кто-нибудь обязательно падал, выпуская из рук тачку, нагруженную рудой, но тут же вскакивал, хватался за ручки, опустив голову, с усилием продолжал тянуть её вниз. Бывало, что и не успевали остановить ускользающую тачку, и тогда она превращалась в угрозу для жизни идущих рядом людей. Смерть всегда была рядом, с годами к этому Вэсськ привык. Такое чувство стало для него своеобразной формой жизни или выживания, так как и жизнью это было назвать нельзя. Обессиленные падали и замерзали, у многих заключённых были обморожены руки, ноги, носы, которые со временем отваливались и превращались в страшные зияющие дыры. Двенадцать часов такой работы делали своё дело, не разрешалось даже подходить к кострам, возле которых грелись охранники. Заключённые были обуты в бурки на деревянном ходу, ушанки, пошитые из использованных телогреек, в потрёпанные фуфайки и ветхие брюки. От «Дальстроя» требовалось всё больше и больше золота. Планы золотодобычи росли, нормы выработки заключённых тоже увеличивались, а содержание не менялось. Государство требовало повышения эффективности работ. Машин было мало, а рабочая сила почти дармовая, новые этапы всё шли и шли. Самым страшным для Вэсська было то, что, будучи осуждённым «без права переписки» с родными, он не имел сведений о семье. Никто из них даже представить себе не мог, где оказался Василий Волнов.

В 1939 году разоблачили Ежова, был назначен никому тогда ещё не известный Берия. В лагерях ГУЛАГа ждали амнистии для заключённых. Но лагерей «Дальстроя» она не коснулась. И всё продолжалось из года в год…

В 1940 году Вэсська перевели на строительство Колымской трассы. Здесь его настигла Великая Отечественная война.

«Люди… Кто они? Почему здесь? Что происходит с Россией?» – Василий задавал себе эти вопросы, искал ответы на терзавшие его сомнения.

Ещё с барнаульской тюрьмы НКВД, куда его доставили почти сразу после ареста и вынесения приговора, во время следования по этапу на барже по северному студёному морю и пешем многокилометровом переходе по неоттаявшей колымской земле, всюду было множество людей, которые мучительно сносили обрушившиеся на них испытания. Среди арестантов находились разные люди и вели себя они по-разному. Немногочисленные уголовники всегда держались вместе, как волчья стая, и жили по звериным законам. Среди урок был главный: «король», «пахан», «ферзь» или ещё как-нибудь называемый главный распорядитель судеб, сбитых в лагерных застенках стаи. От него зависела жизнь каждого. Имея человека два-три приближённых, выполнявших функции осведомителей и исполнителей, а также несколько «шестёрок», он решал всё. Сплочённости уголовников осужденные по 58-й статье, называемые «политическими», не могли противостоять в силу своей разобщённости. Каждый из них выживал сам как мог. В силу этого, несмотря на то что «политических» было гораздо больше, чем уголовников, лагеря жили по законам уголовного мира. Это отягощало и без того невыносимые условия пребывания узников в исправительно-трудовых лагерях.

«Политики» были тоже разными. Среди них наиболее многочисленными являлись старые большевики, обвинённые в «троцкизме», чекисты, военные, интеллигенция, а также латышские стрелки и эстонцы. Последних стало немало после присоединения стран Балтии к Советскому Союзу в 1939 году. Вся эта масса заключённых, разобщённых между собой людей, фактически жила обособленно. Часто возникали споры, разногласия, что сеяло недоверие друг к другу. К тому же лагерное начальство практиковало вербовку из числа з/к, которые становились сексотами и доносили о разговорах «политических» между собой.

Василий присматривался ко всем этим людям и не мог примкнуть к какой-нибудь группе. Зная ещё с юности эстонский язык, так как часто с отцом выезжал на крупные ярмарки в Эстонию, он сошёлся с несколькими эстами. Они были из крестьян, владели крупными хуторами и обвинялись в создании антисоветской организации, занимающейся террористической деятельностью. Однако общение с ними было непродолжительным. Волнов понял, что обвинение вынесено не без оснований. Антисоветское настроение эстонцев выражалось в ненависти и к русским людям. Совершали ли они террористические акты или нет, для него уже было неважным, но то, что эсты ненавидели Советы и их власть, в этом он убедился после знакомства с ними. Эстонцы же приняли Волнова за своего, полностью доверившись ему. Внешне Василий продолжал держаться вместе с эстонцами, так было легче преодолевать тяжесть пребывания в лагере и работать на прииске. Он долго наблюдал за большевиками. К своему удивлению, Волнов всё больше и больше убеждался в силе характеров и убеждений этих людей. Будучи противником революций, которые разрушили Российскую империю, Василий не мог не уважать их за преданность своей коммунистической «религии». Будучи обвинёнными в шпионаже в пользу Польши, Финляндии, Германии, в антисоветской пропаганде и в «троцкизме», они оставались непреклонными в своих убеждениях, отделяя «линию партии» и «ошибку», допущенную НКВД по отношению к ним.

«Они даже похожи на меня тем, что не меняют своих убеждений», – размышлял Волнов.

«Партийные» сохраняли стойкость и веру в то, что правда восторжествует, что политика партии – это не «карающая» деятельность НКВД. Проявляя человеческое достоинство, поддерживая и помогая друг другу, «партийцы» не отказывали в помощи и иным заключённым, делясь последним хлебом для спасения слабых и больных людей. Видимо, поэтому к ним тянулись все з/к. Большинство узников было осуждено без «права переписки» и так же, как и Волнов, ничего не знали о своих родных.

Все они, зэки, узники исправительно-трудовых лагерей, мёрзли, голодали, болели и умирали одинаково в суровом Колымском крае, забытом Богом и людьми, при непрекращающемся лае сторожевых собак, «бдительности» лагерных «вертухаев» и пристальном «внимании» лагерного начальства.

Строительство Колымской трассы началось «Дальстроем» в 1932 году. На Колыме почти не было специальной дорожно-строительной техники. Основной рабочей силой была физическая сила живого человека, заключённого. Их прошло через Колымскую дорогу около 800 000 человек, половина там и осталась на вечную память. Кайло, кирка, лопата – основные «технические» приспособления, используемые строителями многих социалистических строек. Выработанный грунт вывозился на тачках на расстояние от десятков до сотен метров. Скальные породы разрабатывались взрывом. Лес завозили на лошадях. Зимой тачки ставили на импровизированные лыжи, используя ледяные дорожки. Рабочий день составлял 12–14 часов, зимой – весь световой день. Строители преодолевали ледяные косогоры,