Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

небу, пустому, как разум безумца. В жадном и бешеном огне горели люди, они кричали и изгибались в гибельных корчах. Горящие мужчины крепко прижимали горящих женщин, а женщины ещё более крепко прижимали горящих младенцев. Горели старики и старухи, отроки и отроковицы. Горели люди всех цветов кожи: белые, чёрные, жёлтые и красные и ещё других цветов, всех народов и племён. Прах совсем сгоревших падал к ногам сгорающих. Огненный жор орал ором, но не мог заглушить вопли гибнущих, окутанных облаками смрадной золы. Сгорали живые, настоящие люди, из крови и мяса, хрящей и жил; сгорали вместе с ними и деревянные люди, сделанные из дуба и сосны, из осины и кипариса, из сандала и лиственницы, из ореха и яблони; сгорали меж них люди – такие же, как прочие, но сделанные из земли, из глины, из соли, люди из камня; люди из железа, меди, олова, бронзы, свинца, люди, слепленные из болотной тины и дорожной пыли, из цветочной пыльцы, из пчелиного воска…

Посредь необъятной толпы горящих и гибнущих стояла церковь, малый храмик, с распахнутыми настежь дверьми притвора, и он тоже пылал и гибнул, изнутри и снаружи, – и вот, сожранный оранжевым жором и жаром, он обрушился внутрь себя, купол осел и утонул, и стены упали одна на другую под отчаянный вой обречённых. Они хотели бы спасти храм, но не умели спасти и самих себя, и все обратились в пепел, и я ничего не мог сделать, ничем помочь, все они сгинули на моих глазах, канули в огненную юдоль.

Я сумел очнуть себя от страшной галлюцинации – вернулся в реальность. Сидел на полу, ноги не держали. Дуняшка сидела рядом, деликатно трясла меня за плечи. Мара напротив – в руке клубок – наматывала нитку на палец, смотрела пристально. Возле неё – незнакомая мне женщина, озабоченная и чуть враждебно глядящая на нас всех троих.

– Можем скорую вызвать, – сказала женщина.

– Не надо, – ответила Мара бодро, – всё хорошо. Мы туристы из Москвы. Летели на самолёте, дорога тяжёлая… Другой часовой пояс… Ну немного поплохело человеку, бывает… Вы уж нас извините.

– Так я вас и вчера видела, – сказала женщина, – вы на ребёнка взрослый билет взяли. А можно было – детский.

Дуняшка встала, отвернулась от меня.

– А я взрослая, – сказала она. – Только так выгляжу.

Мои колени окрепли, и я встал тоже.

– Он мой брат, – сказала Мара. – Очень хотел посмотреть на редкие экспонаты. Переволновался. Ещё раз извините, мы пойдём, подышим воздухом.

Снаружи опять шёл дождь. Мы встали у выхода под козырьком. Я оклемался, но в голове гудело.

– Предупреждали же тебя, – снисходительно сказала Мара. – Не лезь куда не след. Ты не послушал. Вот и получил по башке, дурак. В следующий раз полезешь – ещё получишь.

– Хватит уже, – сказала Дуняшка. – Он всё понял. – И заглянула мне в глаза, снизу вверх: – Ты ведь понял?

– Понял, – ответил я. – Отвалите теперь от меня, пожалуйста.

Мы стояли, глядя на дождь. Мара позвонила Щепе, тот пришёл вскорости – сам в новом дождевике и ещё три таких же принёс с собой. Между прочим, купил дождевик и мне тоже. Заботливый гад, подумал я. Впрочем, нет, это не забота. Со стороны, для местных, мы должны выглядеть как группа или семья, значит, все четверо должны быть в плащах. Какая забота? Таков холодный расчёт, они умеют заботиться только о себе, а весь остальной мир намерены сжечь, я только что это увидел и теперь уже не забуду.

3

Разумеется, через две недели мы никуда не уехали.

И через три недели тоже.

Я совершенно не удивился, не устроил скандала. По большей части молчал. Быстро понял, что для Мары и Щепы я – иноверец, то есть вообще не человек, существо, стоящее сильно ниже, чем, допустим, домашнее животное. Примерно так же относились друг к другу люди в Средние века, пятьсот лет назад: христиане не считали мусульман за людей, и наоборот. К иноверцу неприменимы никакие правила и моральные нормы. Если язычник обманет христианина – его боги никак его не накажут; таким же образом и для христианина язычник – поганец, вход в лучший мир закрыт для него. Тому, кто верует в Бога единого, не жаль тех, кто чтит дюжину разномастных богов или одного с восемью личинами.

И только Дуняшка жалела меня, часто приходила и разговаривала, и мы стали почти друзьями.

За всё время я лишь раз позвонил своим: узнать, как здоровье Авраамия, и, когда услышал его бодрый голос, был так счастлив, что даже сам удивился. Старика починили. Теперь как новый, сказал он, только на себя не похож, вместо бороды бог пойми что, шкурка ёжикова. Включи видео, попросил я, хочу посмотреть. Нет, ответил он, не могу, я за рулём, некогда.

Мара слушала весь разговор – он шёл по громкой связи согласно уговору (я-то своё слово держал, в отличие от неё), – потом сказала: видишь, оклемался твой дед Пихто, ничего с ним не сделалось, а ты нас ненавидел. Я не ответил. Помалкивал, такую стратегию избрал. Наиболее выигрышную в моей странной ситуации: в чужом городе, в компании врагов, сижу в четырёх стенах почти безвылазно.

Худшей из проблем этих длинных летних дней оказалось безделье, вынужденная праздность. У себя в Ростове я круглосуточно что-то делал. Дом, участок, забор, двор и въезд во двор, автомобиль – всё требовало ухода. Зарабатывай деньги, вали лес, развози дрова, помогай старшим.

И вот я оказался выдернут из привычного круговорота. Не надо чистить и косить, нечего подкрашивать, починять и перестирывать: в номер каждый день приходит уборщица. Работать не надо – деньги есть.

Денег мои враги не считали. Когда Дуняшка заявила, что ей не нравится дождевик, ей тут же купили три других, разных. В зависимости от настроения она надевала то жёлтый, то красный, то прозрачный.

Гулять, осматривать город – ну сходили мы три раза, потом Щепа заявил, что хватит. “Везде одно и то же”, – так он сказал. Однажды я предложил посмотреть местный, весьма знаменитый музей техники, но Щепа захохотал и ответил, что техника сделана вся из металла и для деревянного истукана не может представлять никакого интереса. Так и не пошли мы в тот музей, а я бы хотел.

Зато узнал, понял, как это бывает. В первые три дня ничегонеделание кажется забавой и даже приключением. Но на четвёртый-пятый день от праздности устаёшь больше, чем от самого тяжёлого труда. Зудят плечи, чешутся руки, бегаешь из угла в угол… Надраил ботинки, почистил одежду, почитал книгу, посмотрел кино –