Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

можно украсть. Мы, ростовские, украли деревянные статуи из музея маленького города. Эти статуи, конечно, имеют ценность для культуры, для науки, но ценность эта – ну не так чтобы велика. А этот идол – реликвия мирового значения, достояние человечества. Украсть его – всё равно что украсть Ленина из мавзолея. Во-первых, это невозможно, во-вторых, опять невозможно, в-третьих – даже если вдруг получится, то будет скандал на весь мир. Вас будут искать и найдут. Даже не сомневайтесь. Всю страну перероют – но найдут. И если я вам буду помогать – меня тоже найдут. То есть вы мне предлагаете самоубийство. Теперь слушайте дальше. Такие музейные предметы, уникальные, особо ценные, хранятся по особому регламенту. Этот идол, выставленный в витрине, – он, скорее всего, не настоящий, это может быть новодел, копия. Такая практика есть в музеях всего мира. Особо ценные экспонаты хранятся в запасниках, а для обозрения публики выставляют муляжи. Публика всё равно не разбирается. То, что там стоит за стеклом, может быть сделано из папье-маше. Или из пластика: распечатали на 3D-принтере и покрасили. А настоящий бесценный оригинал лежит в контейнере, в сейфе, в подвале музея, а может, и не в этом музее, а может, оригинал вообще утрачен…

– Нет, – ответила Мара. – Исключаем. Он настоящий. Он со мной говорил, и он хочет на волю.

За окнами меж тем стало темнеть. Мы находились ближе к Азии, здесь вечер наступал на два часа раньше, чем в моём родном Ростове.

– Ладно, – ответил я. – Тогда последнее. Я, конечно, против вас слабак, молодой, жизни не знаю и даже на самолётах не летал… Но я – живой образ христианского святого. Почему вы решили, что я пойду против своей сути, против своей веры? Когда, в какой момент я дал вам повод так про себя думать? Для меня вы прокляты, вы – кормильцы ветхого бога, пьющего кровь людей. Вы чудовища, вы уже в аду, вот и горите, а мне обещана жизнь вечная. Никакой помощи вам от меня не будет.

Мара вздохнула; по-моему, сказанное достигло ядра её разума. Но тут выступил Щепа. В сумеречном слабеющем свете он подшагнул ко мне, расправив плечи.

– А тогда, – сказал он, – мы тебя убьём. Ты чего, ещё не понял? У тебя выбор один. Либо ты с нами, либо нигде. И мы тебя так убьём, что следа не останется. А твоим старшим скажем, что мы тебя отпустили и ты пропал. Мы никогда не признаемся, что замочили тебя. Мы тебя прямо вот тут, сейчас распилим на куски, в сумках вынесем, в помойку выкинем. И всё, не будет Ивана Волосатого. А твой народ, ростовские, ярославские, – они это схавают. Опечалятся дня на три, потом забудут. Ты рядовой деревянный болван, исчезнешь в никуда, и через десять лет про тебя никто не вспомнит. А семь фигур украденных мы вернём, отдадим вашим. Ваши будут рады: тебя нет, зато есть те семеро. Все будут довольны.

Я оглянулся на девочку.

– Дуняшка, – сказал. – Ты тоже будешь меня убивать?

Она улыбнулась невинно.

– Нет, конечно! Тебя просто пугают. Но я бы хотела, чтоб ты был с нами.

– Это невозможно, – сказал я.

– Ты сегодня по воздуху летел, – ответила Мара. – А двести лет назад все думали, что это невозможно. Ну подумай, Иван. Пока никто не в убытке. Твоему брату сделают новые глаза, и он будет рад, потому что пострадал за веру, как настоящий христианин. Ты живёшь с нами, отель – четыре звезды, мы показали тебе Москву, показали Екатеринбург, потом покажем весь мир, а он – огромный, места всем хватит… Семь музейных статуй в сохранности, вернём без проблем. Пока всем только лучше стало.

– Могли бы вас всех троих завалить, – добавил Щепа. – И вашу лавочку с дровами сжечь. Дрова идеальные, горели бы красиво. Но мы ничего не сделали. Мы к вам с миром пришли, с деловым предложением. Вы живёте, размножаетесь – мы тоже так хотим, это наше право. Думай, братан, думай, ты же умный, по тебе видно.

Часть пятая

Восьмиликий бог

1

Утром следующего дня мы снова отправились в музей.

Перед выходом Щепа сжал лицо в желчную гримасу и разъяснил правила поведения.

Моя ситуация, как он выразился, “изменилась беспредельно радикально”.

Теперь мне запрещалось одному выходить из отеля.

На улице – нельзя отходить от Щепы далее чем на несколько шагов.

Своим телефоном я мог пользоваться только в номере.

Мне разрешалось делать один звонок, по вечерам, и только в присутствии Щепы либо Мары по громкой связи.

В номере отеля я делаю что хочу, смотрю телевизор, захожу через телефон в интернет, но вся моя переписка контролируется несколько раз в день.

– Ну и зачем это всё? – спросил я. – Чтобы я не смог предупредить своих? Рассказать про ваш план? Так я им всё равно расскажу, когда вернусь.

Надо было ещё добавить, что весь их план – фуфло, но промолчал. Хотел просто показать средний палец, но и этого не сделал.

Начинал понимать, что мои вынужденные компаньоны не совсем уяснили, с кем связались.

Могли бы догадаться. Могли бы пораскинуть своими деревянными извилинами. Если человек десять лет готовил одну-единственную музейную кражу, если он целую жизнь прожил, настраиваясь, налаживаясь, обдумывая, прикидывая, изучая теорию, – неужели такого человека остановит запрет на телефонное общение?

Такого человека вообще нельзя остановить. Не потому, что он весь из себя крутой, а потому, что он за десять лет натренирован на безостановочное движение.

Нет, он не крутой. Он мирный, тихий, спокойный парень. Но он – натренирован.

Небо в это утро опустилось чуть ли не на затылки редким прохожим, тянул холодный ветер и подсеивал дождь. У входа в музей Мара лаконично объявила, что к идолу пойдёт вдвоём с Дуняшкой, а нам со Щепой следует прогуляться и осмотреться. Погода явно не располагала к моциону, но Щепа не возразил, а я тем более. Девки наши ушли – Дуняшка кивнула мне почти озорно, – а мы, надвинув капюшоны и сунув руки в карманы, зашагали дальше по улице. Я чувствовал себя уравновешенным и сильным. И мне теперь уже точно нравился город, совсем не такой, как мой родной Ростов: здесь не пахло прахом, слежавшимся за тысячу лет, Екатеринбург был, если разобраться, город молодой, расчерченный немецким циркулем, не обомшелый, деловой, чёткий.

Едва полсотни шагов пройдя, я увидел монументальную каменную ограду с прутьями непробиваемой чугунины, а в глубине – мощное здание с гранитным фронтоном: колонны, увесисто, надёжно, а поверху – бронзовые буквы: “Главный штаб Центрального