Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Колышется полотняная штора, поднимается снизу шум уличной городской суеты.

2

Музей здешний – как и наши, ростовские – открывался в десять утра. К этому времени я уже был готов, наглажен и припомажен, и поторапливал своего надсмотрщика. Щепа удивился (не ждал от меня такой прыти), сходил в соседний номер, вернулся, махнул рукой: девочки идут без нас.

Ничего подобного, твёрдо заявил я, мне тоже надо, мне тоже интересно, более того – важно: может, древний идол и со мной захочет поговорить, если ему не в падлу. Может, он подкинет какие-то идеи, как его извлечь и освободить, не привлекая внимания военных патрулей.

Это был мой демарш, тщательно продуманный в ночные часы, и Щепа всё понял, но деваться ему было некуда; он снова сбегал к атаманше и привёл, и я, глядя в синие глаза, продолжил гнуть своё:

– Ты же сама сказала: “Хочу, чтоб ты был рядом”. Вот я и буду рядом. Пошли, время идёт. Пока дождя нет.

– Ты будешь нам мешать, – сказала Мара, тоже, конечно, мгновенно понявшая мою придумку.

– Не, не буду. Сбоку постою. Пусть он мне тоже что-то скажет.

– Он не скажет, – ответила Мара. – Во-первых, ты христианин. Во-вторых, ты для него даже не младенец и не зародыш младенца.

– Вполне возможно, – сказал я. – Но лучше попробовать. Вдруг получится.

Она подошла, разгладила мне пиджак на плечах.

– Ладно. Раз ты хочешь – я уступлю. Но предупреждаю, толку не будет.

Отправились втроём. Дождь и вправду стих, тучи скользили грубыми лоскутами, в просветы проливался золотой свет, но ненадолго. Я был возбуждён.

Дуняшка шла рядом, трогала меня за ладонь, говорила, поднимая ко мне лицо:

– Ты не жди, у тебя не получится. У меня тоже не получается. Его язык понять очень трудно. Надо перестроить сознание. Когда он был в силе – всё было другое, люди были другие. Двенадцать тысяч лет – это очень много. Тогда у людей не было индивидуальности. Человек не говорил про себя “я”. Он говорил “мы”. Люди жили родами, семьями, у человека не было ничего своего, всё было общее. В одиночку просто нельзя было выжить. Ещё не было племён, ещё не было вождей, которые управляли племенами. Были только родовые общины. Когда человек думал про себя, он называл себя “мы”, он мыслил себя как часть группы. Человек не мог сказать “я хочу”, “я могу”, “дайте мне”. У него не было личных желаний. Человек просто не умел так мыслить. Он думал и говорил “мы хотим”, “мы можем”, “мы едим”, “мы уснули”. Не было деления между персональным и общим, лишь деление на живых и умерших. Но – между живыми и мёртвыми был ещё третий статус, на нашем языке – полумёртвый, или умирающий, идущий к смерти, уже не совсем живой. От того понятия в нашем современном языке осталось слово “обречённый”. Корень в этом слове – “речь”, то есть “обречённый” – это приговорённый словами. Тот, кто становился обречённым, тот и называл себя “я” и обретал индивидуальность в нашем понимании. Одиночки, повторяю, не выживали. Но в каждом племени были преступники, опасные безумцы – их изгоняли. Это было самое страшное наказание. Ещё были старики, которые добровольно уходили, потому что сознавали свою бесполезность, и умирали в одиночестве. Были охотники, которые получали тяжёлые травмы, ломали ноги и руки, на нашем языке – инвалиды, они тоже уходили добровольно. Вот такие одиночки, каких изгнали или какие сами ушли, обречённые, – они и называли себя “я”. Иными словами, стать индивидуальностью – значило начать умирание. Одиночка, даже если очень сильный, мог продержаться несколько дней, потом его съедали дикие звери или он сам умирал от холода и голода. Когда я пришла и начала с ним говорить, когда я сказала ему: “Я пришла, я хочу спросить”, – он в ответ стал общаться со мной как с обречённой, как с той, которая умрёт завтра или послезавтра. Когда я ему сказала: “Я хочу вернуть тебя в наш мир”, – он этого не понял. Он ответил: “А как ты можешь чего-то хотеть, если ты – обречённая, а значит, твои дни сочтены?” Он понял меня, только когда я стала говорить “мы пришли”, “мы хотим”. Мы – род, община, нас много. И он, Шигирь, про себя думает так же, он не один, их восемь сущностей, отображённых в одном деревянном столбе. И каждая беседа строится по принципу “мы к вам пришли, мы с вами говорим”. И после каждого разговора с ними я сама меняюсь. Я уже не могу думать про себя как раньше, про свою индивидуальную волю, про то, что я “хочу” или “не хочу”. Как только я называю себя “я” – происходит приближение к смерти, переход в статус обречения. На словах это кажется простым, но на самом деле отказ от индивидуального мышления для современного человека – это травма, а для Шигиря – единственно возможный способ понимания… “Мы” – это те, кто завтра выживут, а “я” – это тот, кто завтра погибнет.

Девочка замолкла. Касание её пальцев было мне приятно.

В музее – пусто. Женщина в кассе посмотрела на нас без выражения, но я, опытный вор, сразу понял: она нас вспомнила. Вчера видела, сегодня – вспомнила. Работа у таких женщин скучная, от нечего делать они запоминают посетителей. Я это знал, мои спутники – нет.

Даже у самого простого человека есть разум, желающий действовать.

Теперь я рассмотрел идола гораздо внимательней, на какое-то время забыл про Мару и Дуняшку, а когда оглянулся – мне стало не по себе. Они стояли рядом, в двух шагах от витрины, прижавшись друг к другу, женщина обнимала девочку за плечи, головы у обоих запрокинуты, глаза закрыты, рты, наоборот, широко разинуты. Это выглядело настолько дико и противоестественно, что мне захотелось уйти.

Но тут меня позвали. Точнее, потянули, но не руками. Я погрузился в другую среду, как будто упал в воду.

Их несколько, их восемь, из них никто не главный: двое взрослых мужчин и две женщины, и ещё два мальчика и две девочки, по крайней мере, так я понял, я почувствовал присутствие девятого, своего Бога Отца, он удерживал меня с огромной силой, а те восемь – тянули к себе.

Они не стали со мной говорить, нет. Они показали.

Я увидел ясно, совсем рядом – протянуть руку – огромное, яростно гремящее, жаркое чёрно-оранжевое пламя.

Языки его рвались вверх, обращаясь в ядовитый чад, свитый в раскалённые жгуты, они возносились к