Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

а ещё нет и полудня. Время обращается во врага, стрелки часов едва ползут. А хуже всего, что мой сосед – надсмотрщик, конвоир, соглядатай, не знаю, как назвать, – пребывал тут же, рядом, и не только не мучился бездельем, но и как бы совсем не замечал его, и сидел обычно в кресле, задрав длинные ноги на низкий столик, с телефоном в руках, и рубился в примитивные игры. Много раз в первые дни я ловил себя на желании ударить его, спровоцировать. В кухонном углу на столе сверкал боками никелированный электрический чайник, никогда нами не используемый, – вот я боролся с желанием ухватить этот чайник за рукоять, бесшумно подойти сзади – да и обрушить на затылок. Не от ненависти, а просто так, чтобы произошло хоть что-нибудь важное.

Но не решился.

Я человек мирный, тихий, насилия не приемлю.

Точнее, я был таким недавно, три недели назад.

Щепа оказался не слишком умным парнем, и это ещё округло говоря. Он лишь изображал умного. Все его рассуждения, иногда точные, меткие, были заёмными. Послушав его, понаблюдав за ним, поспорив с ним, я сильно задумался. Глупых людей много больше, чем умных, так меня учили. Теперь я стал подозревать, что обычная пропорция – дураков много, умных мало – верна и для нашего деревянного племени. А что, если в народе истуканов большинство – такие же, как Щепа? Узко мыслящие, скучные, ограниченные? И все они, что самое печальное, не осознают своей умственной скудости. Догадка меня ошеломила. Вполне возможно, что мои деревянные собратья в массе своей озабочены лишь бытом и насущными хлопотами, а умников из них – один на десяток. Умники становятся лидерами, как Никола Можайский или Никола Мокрый, или авторитетами, как Анна Кашинская, а остальные, рядовые, обыкновенные, не пытаются постигнуть сути, а плывут по течению, разменивая один день на другой.

Ещё недавно мне казалось, что истуканы все как один – мыслители и мудрецы, изощрённые практики, просчитывающие каждый свой шаг, ловцы пользы, неубиваемые сверхчеловеки, ловко снующие меж обычных живых. А теперь я заподозрил обратное. Вполне возможно и скорее всего, большинство из нас – скучные и недалёкие обыватели.

Осталось понять, а кто я в этой схеме.

Может, я тоже глуп, но не понимаю, что я глуп.

Первые дни мы со Щепой пытались наладить какой-то обмен сигналами, хотя бы на уровне “открыть окно – закрыть окно”, “включить телевизор – выключить”. Иногда вечерами, в сумерках Щепа впадал в меланхолию и понемногу выдавал некоторое количество фактов из своего прошлого. Рассказал, что его подняли в конце XIX века и поднявших было двое: тайнознатец по прозвищу Читарь, очень влиятельный старшина по тем временам, и второй, выдающийся реставратор и мастер Антип Ильин; оба потом плохо кончили. Кем был Щепа в первой жизни – он не помнит совершенно и не стремился вспомнить: зачем, какая разница? Известно, что его нашли где-то в Нижегородской губернии в плохом состоянии, разрубленного и сгнившего, изначально вырезанного из сосны, а сосна – не дуб, дерево мягкое. И мастер Антип Ильин долго чинил найденное тело, приделал новые руки и ноги и новый уд серьёзных параметров. Но когда они сумели его поднять, он, Щепа, немедленно их возненавидел, потому что не просил себе новой жизни, и сбежал как был, голый и босый, и потом долго к ним не возвращался. Обретаться в мире живых ему не нравилось, и не нравится до сих пор.

С искренностью, прямолинейной, как лезвие, он признался:

– А я людей не люблю. Вообще никаких, ни обычных, ни деревянных. Я не просил меня поднимать. Я живу второй век и до сих пор недоволен. Оживили меня – я сразу проклял их – тех, кто меня поднял, и ушёл, и потом дня три бродил по лесу с голым задом, не понимал, где я, что вообще вокруг. Вышел из леса, гляжу – железная дорога, паровоз вагоны тащит, ревёт, гремит, дым чёрный. Был бы живой – обосрался бы от страха. Была мысль – может, сигануть под колёса, да и дело с концом? Но не сиганул, понял, что себя люблю и себе вреда не сделаю. Вот как увидел тот чёрный вонючий паровоз и те колёса, так сразу и понял, чего хочу. Невредимым хочу быть, вот чего. Чтоб ни с какой стороны не иметь для себя ущерба. Чтоб ни один волос не упал с меня без моего желания – так хочу! Я у себя – один, вдобавок урод, бревно, значит, надо думать о себе. А как ещё-то? Но оказалось, что это трудно. Вроде быстро обвыкся, про живых всё понял, а про себя – не до конца. Вроде почти такой же, как живые, но почему-то должен быть на стрёме. Что это за жизнь такая, когда нельзя расслабиться? Я кто – шпион? Засекреченный агент? Вокруг ходят живые смертные, смеются, пьют коньяк. А я должен вздрагивать от каждого телефонного звонка? Нет, мне так не надо. Я люблю – себя. Мне никто ничего не даст, я всё сам должен брать. Вот я и стал брать. Через кого брать? – Конечно через баб! Бабы умнее, бабы мягше, бабы всегда знают, чего хотят. Как именно брать? – Конечно через интим. Хер мой – вот он, между ног, любой дуре вдую – взлетит до седьмого неба, с моей полной гарантией. Так оно покатилось, от одной – к другой… И за все мои годы у меня не было ни одной моложе шестидесяти. Зато уж они мне в обмен на моё умение – всё, что хочу. Я и с жёнами наркомов, и с жёнами министров, и с жёнами членов Политбюро, а они мне за это – и паспорт, и деньги, и квартиры, и машины. И, кстати, я был верным. Это важно. Если с бабой мутишь – надо верным быть, такое главное правило. Если верный – тогда она для тебя разобьётся в лепёшку. Не гулял налево ни от одной своей старушенции, клянусь. Ни разу меня не видели ни в “Метрополе”, ни в “Национале”, ни в Большом театре, ни в Кремлёвском дворце съездов ни с одной актрисой, ни с одной балериной – всё было очень честно. Бабы – они так устроены, что мужскую честность ценят больше, чем мужской член. Я их не любил ни одну, нет. Но я их и не предавал. Просеки разницу, пацан! Живые люди могут жить без любви, но когда их предают – они жить не могут. Нормально это, объяснимо. Если просто один другого не любит – это ничего, не страшно. Страшно, если сначала любит, а потом отворачивается, вот