Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мара посмотрела на меня благосклонно.

– Верно. Вот ему вообще бог не нужен. Нет в этом существе никакой потребности в высшей силе. Он никогда не страдал, он для этого слишком грубый. Ему было больно – а он не чувствовал. Ну и зачем ему бог? Когда не больно – бог не нужен. Бог нужен, когда больно, когда страшно, когда на стену лезешь, воем взвыл: “Где бог?” А пока не взвыл, то и не надо его… Но то, что мы тут задержались, – это хорошо. Всё оказалось сложней, чем я думала… То есть насчёт Шигиря… Забрать его из музея невелика премудрость, я уже поняла, как надо… Заберём. Когда время придёт – заберём, без вопросов. Он ждал двенадцать тысяч лет, ну и подождёт ещё. А вот поднять, вернуть – тут надо подумать. И никто в этом деле нам не поможет, тут мы сами должны принять решение. И ты тоже не поможешь, хотя я бы хотела, чтобы помог… И я знаю, как сделать так, чтоб ты помог, хотя бы и не желал того… А теперь пойдём обратно, мне тут нехорошо. Специально вышла, с умыслом – чтоб вокруг жрали и пили, чтобы попробовать привыкнуть, но теперь понимаю: нет, не привыкну. Тут не моя земля. Пойдём, Ванечка, пойдём, запрёмся, чтоб не видеть людей, завтра у меня новый разговор. Шигирь обещал, что будет объяснять, пока я не пойму… Он такой ветхий, что я, пока с ним не заговорила, даже и не знала, что бывает такое ветшее, – на вашем языке и слова-то такого нет, чтобы выразить. Обветшание не есть умирание… Пойдём, пойдём, не хочу я тут быть. Не хочу вокруг смотреть, только внутрь себя, обратным зрением.

Мы ушли, не тронув ни еды, ни питья. Мара заплатила наличными, а я снова подумал, что нас запомнят. Набрали лучшего, вкусного на двадцать тысяч и не коснулись. Но я понял, что и она осознавала: нас запомнят, ей же было наплевать.

Потом я долго её не видел.

Катились дни, вроде бы одинаковые, как бильярдные шары. Но с каждым новым восходом лилово-жёлтого уральского солнца я всё больше узнавал про своих заклятых компаньонов, да и про себя тоже.

Чего они хотят – а чего я хочу? В чём их сила – а в чём моя? И есть ли она вообще?

Ходил из угла в угол гостиничного номера, смотрел в окно, смотрел в экран телевизора, смотрел часто на себя в зеркале и начинал понимать, что ничего про себя не знаю. Насколько я крепок, как далеко могу зайти, сколько сумею претерпеть и вынести, заходя дальше и дальше?

Дети цветов, хиппи, сами как цветы, живут в облаках сладкого нектара, смешанного с праной. Хиппанская философия не предполагает решительного действия. А бездействовать и просто витать в нектаре божьей благодати мне уже нельзя.

4

Начался август.

Я не заговаривал о будущем ни с Марой, ни со Щепой, не напоминал про обещания. Просто ждал.

Всё это должно было куда-то вырулить само собой.

Терпел, держался ровно, спасался музыкой, переслушал всю классику, все семидесятые и восьмидесятые, “Дорз”, Дженис Джоплин, U2. Ждал: сейчас что-то произойдёт.

Однажды утром в дверь постучали.

Щепа сидел у себя в кресле в халате, положив голые ноги на низкий столик, полировал тряпицей запястья, знаком велел мне проверить.

Я открыл, на пороге стоял человек с утомлённым остроносым лицом, взъерошенный, как будто его только что оттаскали за волосы.

– Добрый день, – сказал он, вяло морщась, и показал удостоверение в красной обложке. – Федеральная служба безопасности. Разрешите войти?

Я впустил. Визитёр огляделся, Щепа, сидя в той же позе, молча вопросительно посмотрел на него – неправильно посмотрел, тяжело и враждебно, как волк на другого волка, выдал себя взглядом, слишком свирепым для честного обывателя.

– ФСБ, – объявил я.

Щепа моргнул и тут же убрал ноги со стола.

– Не понял.

Взъерошенный медленно продвинулся на середину комнаты, посмотрел на меня, на Щепу.

– Иван Петрович – это вы?

– Я, – ответил Щепа. – Паспорт показать?

– Не, не надо, – произнёс взъерошенный простецким тоном. – Значит, Иван Петрович, смотрите, какая ситуация. Я пришёл по службе, и я вам сейчас задам несколько вопросов, а вы на них ответите… Можете не отвечать, это ваше право… Но тогда завтра я вас вызову к себе в кабинет, и мы поговорим в кабинете. Вам это ясно?

Щепа очень натурально изобразил крайний испуг.

– Какой кабинет? – возопил он, подпрыгнув. – Не надо кабинета! Спрашивайте, я всё скажу! Я ничего не сделал, я вашу контору уважаю. Вы стоите на страже государства…

Незваный гость кивнул.

– Да, – равнодушно сказал он, – что-то в этом роде. В общем, ну… Первый вопрос – дежурный… Мы его всем задаём. Вы, Иван Петрович, имеете при себе оружие, наркотические средства, взрывчатые вещества, литературу экстремистского содержания?

– Нет, – ответил Щепа, повторно подпрыгнув. – Хотите – обыщите номер.

– Нет необходимости, – сказал взъерошенный. – У нас профилактическая беседа.

– Да вы присядьте, – предложил Щепа.

Гость устроился на диване и потрогал себя за гладко выбритую щёку. Цепкий взгляд шарил по стенам, дверцам шкафов, задержался на столе кухонной зоны, где ни один стакан и ни одна чашка не была использована по назначению.

– Вы, Иван Петрович, в этой гостинице проживаете с десятого июля, правильно?

– Наверное, – трудно ответил Щепа.

– То есть это у нас получается – завтра будет пятьдесят дней. Так?

– Ну так.

– А супруга ваша, Матрёна Вадимовна Пятникова…

– Жена в соседнем номере, – быстро ответил Щепа. – Вместе с дочерью. Не надо их беспокоить, спрашивайте меня, всё скажу. Или вот – мой брат, тоже Иван, его спрашивайте.

– Ясно, – сказал взъерошенный. На меня он не смотрел. – А вы с какой целью прибыли к нам сюда, в Екатеринбург?

– Туристы мы, – ответил Щепа. – Давно хотели посмотреть, вот – приехали. Гуляем, смотрим. Офигительный город, нам нравится.

– То есть вы пятьдесят дней гуляете по городу?

– Ну да, а что? Это запрещено?

– И ваша жена тоже с вами гуляет?

– Да, все вместе гуляем. Вот недавно были в музее техники в Пышме. Ещё пойдём. Интересный музей.

– А вы, Иван Петрович, чем вообще занимаетесь? Если не секрет?

– Абсолютно ничем, – веско сказал Щепа. – Нигде не работаю. Деньги есть, просто живу, и всё. Путешествую.

– Понятно, – произнёс гость. – Путешествуете. Хорошее дело.

– На машине в основном, – добавил Щепа. – На самолётах редко летаем, у нас у всей семьи аэрофобия.

Взъерошенный продолжал гладить пальцем голое лицо. Мне показалось, что это маскарад. Если человек с утра побрился, то должен был и причесаться. Судя по всему, он