Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

бог не ходил, там был другой бог. Вся земля была поделена, она и теперь поделена. Если люди друг с другом воюют – это не сами они воюют, это их заставляют древние боги, которые выжили. На своей земле Мара очень сильная, много всего умеет. А здесь, в Екатеринбурге, всё принадлежало восьмиликому Шигирю, но это было давно. Потом он уснул, и землю у него забрали. Сейчас он снова хочет её вернуть. Восьмиликий может поделиться с Марой своей силой, но это не так просто сделать. Но это моё понимание, у Мары другое понимание, и ты её не спрашивай, она не скажет.

У Мары я ничего спрашивал.

Она вроде бы заявляла, что хочет “дружить”, но в эти недели я видел её считаные разы, мельком. Она не разговаривала со мной.

Она смотрела на меня, как на коврик перед дверью: можно вытереть ноги, а можно и не вытирать.

Скорее всего, девочка ей сообщила, что я задаю много вопросов. Или, может быть, взрослая ведьма точно знала содержание наших бесед: она составляла единое целое с девочкой, одно существо в двух формах или в двух агрегатных состояниях, как вода может стать льдом или паром; я пытался понять, но пока безуспешно.

Но вдруг Мара сама позвала меня. Явилась в номер, молча поманила, мы вдвоём прошли мимо Щепы, он посмотрел вопросительно и тоже ничего не сказал. Может, ему было лень открывать рот.

Спустились в бар, в лобби отеля. Заняли стол в углу, предназначенный для компании из шестерых или больше, официант пытался нас пересадить, но спасовал перед улыбкой красивой женщины и свалил, тем более что заказ получил на огромную сумму: бутылка просекко, красная икра, роллы с угрём, спаржа, стакан виски.

По соседству сидели, выпивая решительно, две компании мощнейших уральских парней, многие задерживали взгляд: моя спутница оделась весьма стильно и выглядела как супермодель, завершившая активный этап карьеры, но ни на гран не утратившая победительного дорогостоящего шарма. Я возле неё смотрелся субтильным пацанчиком, вроде помощника-порученца при деловой даме.

Свой обычный клубок она не взяла, и мне показалось, что теперь ей непривычно: некуда девать руки.

– В таких местах, – сказала она, – надо брать много и дорого. Обслуга чует богатых.

– Тебе видней, – сказал я.

Стол понемногу заполнялся посудой и жратвой. Мара не притрагивалась.

Я спросил:

– Где твои нитки?

– Нынче без них, – ответила Мара. – Так хочет Шигирь.

– Понимаю, – сказал я. – Ветхий бог требует жертвы.

– Угадал, – сказала Мара. – Договор возможен только через жертву. Но, по крайней мере, с нашим богом можно договориться. А с вашим – нельзя.

Она посмотрела в сторону, ответила взглядом кому-то – мужчине, холодно, без приязни.

От еды сильно пахло, от алкоголя, янтарного вискаря – ещё сильней. Я отодвинул стакан.

– Спасибо тебе, – сказала мне Мара искренне. – Развлекаешь Дуняшку. Мы живём долго. Скука – наш враг.

– Понимаю, – ответил я. – Твоему идолу, наверное, тоже скучно. Десять тысяч лет лежал в болоте, а потом его поставили в музей. Если вдуматься – грустная история.

Ведьма коротко рассмеялась, показав идеальные зубы.

– У него была бурная молодость. Его всё время переносили. Его люди не сидели на месте, они двигались. А он тяжёлый, большой, шесть метров. Как они его тащили? Может, на лошадях или на собаках? Неизвестно. Бревно лиственницы, шесть метров – это нужно шестеро сильных мужиков, чтоб его только с земли поднять… А племена мигрировали на сотни километров. Мамонты уходили на север, люди – следом. И везде волокли с собой священное бревно.

– Что-то ты без уважения, – сказал я, – отзываешься о великом деревянном боге.

– А ему всё равно, – ответила Мара, продолжая улыбаться, удерживаясь в лёгком режиме застольного трепа. – В его мире слова ничего не стоят, только дела. Так оно и теперь. Много красивых слов, а реальные дела происходят под поверхностью, в тине. Сверху – сладкая болтовня, а снизу реальные ходы в мутной жиже. Так было в прежние эпохи, так оно и нынче, и неважно, какой идол стоит, какой высоты.

Теперь улыбнулся я.

Запах еды мне мешал.

Если бы я был живой – я был бы счастлив, удолбился бы алкоголем и объелся деликатесами. Но я деревянный, сухой, твёрдый, мой рассудок не поддаётся никакому помутнению.

– Ты меня разводишь, – сказал. – Ты мне говоришь: “Бог не важен, люди сами по себе, люди всегда врут”. А я тебе говорю: нет, Бог важен, он создал всё, я действую внутри созданного. Что бы я ни делал – я делаю внутри Бога, в мире, им сотворённом. Для меня это очень просто. Он – всюду. Я в нём, он во мне. Я с ним не торгуюсь, не договариваюсь. Я – часть, а он – целое. Ты мне говоришь: вот, есть бревно, шесть метров и восемь лиц, бог сильнейший, старший из всех, а я тебе говорю: нет таких сильнейших. Нет ни бревна, ни камня, есть один Создатель, любящий всё и всех. Мы его дети, он нас любит. А твоё бревно, выкопанное в болоте, оно кого любит?

– Не знаю, – ответила Мара. – Спрошу. Но что насчёт тебя? Если всё вокруг – один бог и его любовь, тогда где ты сам? Сам-то ты чего стоишь? Послушать тебя – кругом одна сплошная любовь, но при этом – одна война за другой, мертвецы усеяли землю, где тут любовь?

Она повысила голос, и к нам метнулся официант – проверить, налито ли вино в бокалы, сжёвана ли спаржа. Мара спровадила его шевелением брови.

– Вот эти все люди… – сказала она, клонясь ко мне, – посмотри на них, вон сидят, бухают… Они не договариваются с богом. Они вообще ни с кем не договариваются. Они сами с собой ещё не договорились. Вон, гляди на того мужика, видишь? У него шея как четыре моих, а руки длиннее ног… Да его бей – об стену не расшибёшь… Он когда руку поднимает – хрустит, как кочан капусты, слышишь? И он ещё мне подмигивает, дурак… Зачем ему с кем-то договариваться? А, нет, гляди внимательнее, у него крестик на груди! Он верует в бога единого и любовь! Вы все думаете, что ваш бог, который единый, уже заранее обо всём договорился и дальше уже надо просто любить его, бога вашего, как он вас любит. А договариваться – не надо. Ваш бог вас затуманил посулом любви. Дуняшка вон уж так любила своих подружек, а всего год прошёл – где теперь они, куда подевалися? Где подружки? А всё! В девок выросли, перессорились… И со Щепой ты тоже поговорил – ну и чего, понял?

– Понял, – ответил я, ещё дальше отодвигая дурно пахнущий стакан. – Он