Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

не знаем, но если сотрудник от них пришёл, если зафиксировал наши паспортные данные, скопированные служащими отеля при нашем заселении, если поговорил с нами – значит, будет отчёт, официальный доклад по начальству, будет отдельный файлик, и он останется в базах данных, “в конторе на мониторе”, надолго, если не навсегда. Щепа меня выслушал и, разумеется, пересказал Маре мои доводы. Сам же я – хитро умышляя – предполагал, что наше мгновенное бегство из Екатеринбурга послужит косвенным доказательством преступного умысла.

Если люди приехали в город и каждый день ходят в один и тот же музей, в один и тот же зал, подолгу осматривая один и тот же редчайший и бесценный экспонат, – такие люди уже навлекают на себя подозрения, а если эти люди после профилактической встречи с сотрудником ФСБ немедленно покидают город – такие их действия навлекают ещё большие подозрения.

Но я ошибся. Мы не уехали. Именно поэтому – не уехали. Если бы уехали – сразу стало бы ясно, что мы злодеи. А если не уехали – значит, мирные граждане, этнографы, любители древностей, богатые бездельники, книгу пишут, на хрен никому не нужную.

Я понял, что снова недооценил языческую ведьму. Она оказалась умнее, чем я думал. А сам я, выходит, не столь хитёр и расчётлив.

Неприятно, печально вдруг выяснить, что твой враг гораздо ловчей и коварней, чем тебе казалось.

Прошли сутки с визита агента госбезопасности, и вечером следующего дня ко мне снова явилась Дуняшка, предложила пойти погулять. А я как раз переживал самый кризис, расстройство духа. Понял, что мы не уезжаем, понял, что был наивен и мыслил поверхностно.

Но пройтись, развеяться – конечно, согласился.

Щепа не отпустил нас вдвоём, сопровождал, двигаясь позади на десяток шагов, – вероятно, ему так было велено или сам сообразил, что девочка хочет побыть со мной наедине.

Всех сложностей взаимоотношений в их уникальной злодейской троице я так и не понял. Щепа то подчинялся Дуняшке беспрекословно, как пёс, то вёл себя наподобие строгого, но любящего папаши, а то вдруг в моём присутствии начинал бранить в глаза и старшую, и младшую, называть “дубовыми дурами” и даже материться – и ему не возражали. В конце концов я бросил попытки уяснить внутреннюю иерархию. И так выяснил достаточно. Вероятно, больше, чем хотел бы.

От нашего отеля просторная и шумная улица спускалась в низину, к набережной реки, я следовал за Дуняшкой, она прокладывала курс. Нас обтекала цветная толпа, я помалкивал и шагал широко. С одной стороны, мне очень надоело изо дня в день торчать в гостиничном номере в подвешенном состоянии, ожидая непонятно чего; с другой стороны, я никогда не жил так долго и так далеко от дома, в полном отрыве от семьи, от общины, и теперь всё происходящее расценивал как приключение, пусть опасное, но настоящее.

Дуняшка смелым ходом зарулила в заведение за пластиковой несерьёзной дверью, какое-то невинное, тесное кафе-мороженое, и купила картонный стаканчик щербета с пластиковой ложечкой.

– Эй, – сказал я, – ты что делаешь? Нам же нельзя.

– А я не буду есть, – ответила Дуняшка, – просто во рту подержу и выплюну. Мара сказала, так можно. Если вкус нравится и если очень хочется.

– Ты чувствуешь вкус? – спросил я.

– А ты разве нет?

– Не знаю, – честно ответил я. – Могу что-то пожевать, но только для вида. Нельзя – значит, нельзя.

– А ты всегда делаешь только то, что можно?

Дуняшка перегородила мне путь, поднесла к лицу полную ложечку:

– На, попробуй.

Я попробовал. Зубы и язык обожгло холодом. А разум – смятением, дурной неопределённостью. Видя эту пластиковую ложечку, этот картонный стаканчик, себя понимал как дурака. Такого же пластикового, картонного.

В жутком, неясном мире очутился я. В чужом городе, в чужом окружении. Заложник – не заложник, разведчик – не разведчик, подельник – не подельник. Друг для этой девочки или враг? Ничего тут не знаю, не понимаю, посторонние хладные ветры дуют над моей головой. Мороженое – не мороженое. Чёт или нечет.

– Ну как? – спросила Дуняшка, заинтересованно следившая.

– Слишком сладко.

– Не любишь сладкого?

Я признался, непонятно зачем:

– У меня есть подруга. Она жить не может без сладкого. Всё время ест или шоколад, или конфетки. Знает, что вредно, – и всё равно ест.

Дуняшка помедлила, нахмурилась и сказала:

– Нельзя всё время делать только то, что можно. Иногда надо делать, что нельзя. Иначе забудешь, чем одно отличается от другого.

На шумной улице, на тесном тротуаре от одиннадцатилетней девочки потянуло тысячелетним знанием.

– Это тебе Мара так говорит? – спросил я.

– Мара мне давно уже ничего не говорит. Теперь я сама всё понимаю. Не всё, конечно. Но многое.

– А идол? – спросил я. – Что он тебе говорит?

– Не “он”, а “они”, – ответила Дуняшка. – Зачем ты спрашиваешь? Ты же сам к нему ходил! Забыл, что случилось? Мы вдвоём тебя выносили, за руки, за ноги… Ты вообще мог умереть! Ты принадлежишь к другой вере, тебе к нам лезть не надо.

– Ну вы же к нам полезли, – сказал я. – Вы нас ограбили. А теперь мне, значит, нельзя и вопрос задать?

Дуняшка вздохнула совершенно по-детски, шумно и театрально.

– Твой вопрос – неправильный. “Что он тебе говорит?” – это не вопрос. Каждый день говорят разные сущности. Или показывают. Один даже песни поёт. Но за все разговоры надо платить. Это старые божества, они другие, они не как ваш христианский Бог. Они ничего не делают бесплатно.

– И чем ты платишь? – спросил я.

– Пока ничем. Пока они дают нам в долг, но придётся отдавать. А когда мы их поднимем – придётся отдать ещё больше. Жертва, понимаешь? Треба. Если хочешь к ним обратиться, они требуют. Надо поднести требу, тогда начинается разговор.

Я решил рискованно пошутить.

– Надеюсь, вы пожертвуете не меня.

Дуняшка покачала головой, без улыбки:

– Тебя – нет. Ты для нас недостаточно ценный. Даже если мы пожертвуем семь фигур, которые у вас отняли, – этого не хватит. Жертвовать надо только самое ценное. Как ваш бог из христианской книги – отдал своего сына… Но у Мары нет детей, а меня она отдать не может, потому что я – это она, только в другом обличье. Тут всё сложно. Вот мы сейчас пытаемся с ними договориться, чего такого им пожертвовать самого ценного, чтобы они дали нам свою силу. Хочешь ещё мороженого?

Мы шагали через цветную, улыбками горящую живую массу, мимо неслись автомобили, окна заведений горели призывно, пахло сырым камнем, табаком, несбывшимися желаниями. А девочка шла рядом, в цветастой юбке, с гладко уложенными волосами. Зайди сбоку, сзади – ну видно же, что деревянная. Но мороженое держит в руке как