Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Иногда мы беседовали в моём – нашем со Щепой – номере, но чаще я ходил в соседний, женский. Там разливался неизбывный аромат благовоний, горячих масел, духов, повсюду лежали цветные тряпки, платки, расчёски, открытые и закрытые шкатулки и ларчики с украшениями, и Дуняшка посреди этого будуарного трогательного великолепия устраивалась с ногами на диване и затевала расспросы о том и о сём, не забывая при этом поглядывать в смартфон.

– У меня группа, – объяснила. – Социальная сеть “Невернет”, сейчас самая модная. В группе уже сорок тысяч подписчиков. Я вообще рекламу могу продавать! Но Мара не велит. Говорит, без рекламы круче.

Она фотографировала меня, или мы фотографировались вдвоём, и она вывешивала фото. Не знаю, что она там добавляла, какие подписи размещала. Её группа называлась “Новая этника”. Я не стал подписчиком, никогда не заходил в социальные сети. А Дуняшка была в этом дивном новом мире как рыба в воде.

– У меня там своя тема. Только девочки, никаких мальчиков. Мальчики вообще не осознанные существа, только девочки осознанные. Лучше делать видосики, но можно и фотки. Есть направления типа “Обрядовые куклы” или “Работа с запахами”… Или – готовка, кулинария, этническая кухня… Или волосы, “Духовная работа с волосами”, тут я как раз вывешиваю тебя, потому что ты – Иоанн Волосатый, и всем нравится… Я когда вывесила тебя, у меня тут же подвалило подписчиков просто куча! Так что ты приходи почаще. Нам надо дружить. Только одевайся красиво и причёсывайся, и бороду причёсывай. Ты классный, прикольный. А особенно все ржут, что ты Волосатый. Мне все пишут: а чего, он реально Волосатый? А я пишу: да, реально, фамилия такая. Ты, если хочешь знать, вообще сейчас звезда моей группы!

– А идол? – спрашивал я. – Фотографии идола вывешиваешь?

– Нет, – отвечала Дуняшка. – Мара не разрешает. И он – не идол. Их восемь отдельных сущностей, но все вместе – единая. Когда мы с Марой приходим – с нами говорят несколько. Я постоянно путаюсь. Например, вчера пятеро молчали, а трое говорили. Или наоборот – говорят все восемь, но разными голосами. А ещё у каждого из восьми по три имени. Мара говорит, чтобы всё понять, надо тут просидеть десять лет, возле музея, и каждый день ходить. Я пока так и не разобралась. От них голова кругом идёт.

Когда она молчала, её лицо обретало фарфоровую, кукольную неподвижность. Но если начинала говорить – расцветала, глаза становились в половину лица и сияли, и руками чуть всплёскивала.

И в эти моменты её оживления, возбуждения я не понимал, почему она не видит моей напряжённой подозрительности, а лишь мои волосы, недостаточно причёсанные.

– Как же ты, – спрашивал, – разбираешься с таким количеством друзей? Сорок тысяч?

А Дуняшка снисходительно качала головой:

– Какие же это друзья? Это подписчики! А друзья, подруги – вообще другое. У меня были подруги, но давно, год назад. Теперь они выросли, им по двенадцать лет, у них началось половое созревание, а у меня не началось. Мне так и осталось одиннадцать. Я пыталась с ними общаться, но они стали другие совсем, они повзрослели, а я осталась собой. Они мне звонят и спрашивают: а что там Маша про меня говорила? А правда, что Ксюша сказала, что я дура? Я не буду больше дружить с Ксюшей, и ты с ней не дружи, ты дружи со мной. А я не понимаю, как мне ответить. Мы все были подруги – и Маша, и Ксюша, а получается, что теперь не подруги. Теперь у меня есть другие подруги, но я знаю, они тоже скоро вырастут. А мне всегда одиннадцать лет будет… Мара говорит, это, наоборот, счастье… А я не до конца понимаю. Мара говорит, я останусь невинной, не познаю грехопадения, если думать, как христиане… Она говорит, это хорошо, потому что взрослые несчастливы, а дети – счастливы всегда, каждый день. А я думаю: если нельзя завести подруг, то какое же это счастье? Мара говорит, есть среча и несреча, доля и недоля, но это – для людей, а мы – не люди, мы – над людьми. Мара говорит, она сама умеет раздавать долю и недолю. У неё для этого клубочек есть, нитки… Она как только видит человека – тут же в одну секунду понимает, что ему раздать. Либо цветную нитку, либо бесцветную. Она говорит, я тоже научусь. А мне не хочется такому учиться. Из того, что она говорит, я не всё понимаю. Она говорит, дочь всегда в доле, а мать всегда в недоле. Она говорит, внучка имеет двойную долю, а бабка двойную недолю. Так заведено, изменить нельзя. Она всё время это повторяет, а мне давно всё понятно, но ничего не понятно. И мне уже давно с ними скучно, с Марой, со Щепой, иногда просто ужасно скучно, а тут ты появился, вот я с тобой и дружу теперь… Ненавижу, когда скучно. Мара говорит, я привыкну.

– А зачем, – спрашивал я, – ты давеча отрезала у меня прядь волос?

– Так заведено, – отвечала Дуняшка, чуть хмурясь и выпрямляя стан. – В волосах заключена сила. У меня есть сундучок, там я храню волосы всех, кого знаю. У кого локон, у кого прядку. Заворачиваю в бумажку – и храню. Если захочу послать тебе недолю – я сожгу твои волосы. Так меня Мара научила. Это контроль. Достаточно одного-единственного волоса или кусочка ногтя. Но просить человека дать ему отрезанный ноготь – это странно, может вызвать подозрения, а отсечь прядку волос – обычно люди этому значения не придают… Так я набрала у всех, кого знаю. Волосы – вечные, они никуда не деваются. Когда покойника хоронят, он потом гниёт, а волосы остаются. Их надо расчёсывать гребнем, а если что осталось на гребне – собирать и сжигать: нельзя, чтоб твой волос достался в чужие руки. И на волосах можно гадать, это очень просто: наматываешь на палец и загадываешь: среча или несреча? Старые люди свои волосы не укорачивали, только заплетали в косицы, и мужчины тоже. Кто победил врага, тот забирал его волосы. Вот помнишь, американские индейцы снимали скальпы с бледнолицых врагов? А почему именно скальпы? А почему не пальцы? Потому что в волосах – сила. А есть ещё лобковые волосы, они растут вокруг важных органов и защищают их. И одним единственным лобковым волосом женщина может приворожить мужчину. Я-то не умею, но Мара умеет.

Я пытался аккуратно спрашивать, а что ещё умеет Мара, – Дуняшка отвечала, что это полностью зависит от места пребывания. Есть места, где сила идёт из земли, а есть, где земля ничего не даёт. У древних богов – у каждого – была своя территория, на чужую территорию