Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

это самый болезненный удар. И вот я это понял в какой-то момент и уже потом не делал ошибок. Ни одну бабу не предал! И ни от одной не скрывал, что люблю только себя и думаю только о себе. Я должен быть в безопасности. У меня должна быть берлога, дом. Я должен хорошо выглядеть, хорошо одеваться. Мои девушки не имели дел с неухоженными мужчинами. Только с ухоженными. А ухоженный вид дорого стоит. А дело было, чтоб ты понимал, в СССР. А там ухоженные, красивые мужики были наперечёт. Много всего было придумано в той системе. И в космос полетели, и города построили в мерзлоте, а вот мужиков приятных, обходительных – их тогда просто не было, система их не создавала. Все, даже самые лучшие, в основном бухали, много работали, рано старели и рано помирали. А я не старел и не бухал, и от меня не воняло перегаром. И я был, по-современному говоря, просто вне конкуренции. Молодых красивых девок было очень много, их и сейчас много, но чтоб красивая и при этом не дура, и умеет одеваться, и умеет себя вести – таких было сильно меньше. И мужики тоже красивые были, смелые, весёлые, но чтоб ещё при этом не вонял, не пил и не курил, и умел кушать ножом и вилкой, и каждый день в свежих носках, и брюки погладил – это был в те времена самый большой дефицит. И при этом, заметь, ни одна моя девушка за все годы ни разу не заметила, что я деревянный, что я не сплю, не ем, не пью, в туалет мне не надо, холода и жары не чувствую. Им было всё равно. Им надо было иметь мой твёрдый хер. А у меня был самый твёрдый хер в Советском Союзе. И всё было у меня хорошо, только иногда появлялись эти два валенка, Читарь и Антип, и бухтели мне: “Ты – наш сородич, ты – истукан, плоть от плоти тайной, давай помогай братьям, давай отчисляй деньги”. Ну, я стал отчислять, не жалко, деньги были, деньги – мусор, хули, что там эти деньги: три червонца в месяц им давал, они и убегали счастливые… Деревянные братишки, чтоб им сгинуть… Которым, я замечу, я ничего не был должен. Сразу им сказал, ещё в тысячу девятьсот третьем году, когда в первый раз к ним вернулся: я вас не просил меня поднимать, мне среди живых не нравится, не хочу тут быть, это не мой мир, это мир живых людей, вонючих, грязнючих, а мы, деревянные, между ними – как в дождь между струйками. Ну и сколько мы так продержимся? Потом – раз, и возникает Горбачёв, и нет СССР, и вот она перестройка, и капитализм, и все забегали, стали деньги делать. А у меня уже золотом и валютой накоплено под миллион долларов. А моя тогдашняя подруга, жена министра водного хозяйства и мелиорации, говорит: милый, у меня родилась идея, а ну поедем в Нью-Йорк, откроем галерею высокохудожественного современного искусства! Войдём в мировую элиту! А я думаю: ага, любимая, конечно, войдём, а там, в твоём Нью-Йорке, и пластические хирурги, и наркота, и весёлые негры с горячими толстыми приборами – ну ты же, моя красивая, сама меня выгонишь через два месяца, а через год умрёшь от кокаина, а я что буду делать? Я там никого не знаю. Здесь у меня миллион, и я – бог, а там я со своим ссаным миллионом буду один из тысяч. И не уехал, остался, и правильно сделал. И всё было нормально, но мир не стоял на месте. Теперь вот прошло тридцать лет, везде тотальный контроль, нейросети, нас всех пасут через смартфоны, через браузеры, через банки, а кругом ещё вдобавок войны, кто спрятался – всех вычисляют и палят. Ну и сколько нам, истуканам, осталось, если подумать? Три года? Пять лет? Да мы уже завтра будем все в конторе на мониторе! Ну оглянитесь, мир изменился! А они, деревянные, кому триста лет, кому семьсот, – только щёки надувают: “Да ты не нервничай, ты краски не сгущай, да мы всё придумаем, да нам не впервой…” Трухлявые дебилы. Не видят ничего вокруг себя. Будущее наступает, а они всё цепляются за прошлое, потому что сами все оттуда, а современных раскладов боятся, не понимают. Вроде бы живут – а не живут. Ну и на хрена они мне нужны такие? С какой стати я должен всё время бояться? Я при Сталине жил – не боялся, а теперь тем более. А когда Матрёна появилась и я к ней пристрял – эти кислые валенки опять тут как тут. “Ага, ты предатель, будь ты проклят, перебежал к язычникам, в аду тебе гореть!” И тут я думаю: погодите, что за базар такой? Кого я предал? Я всегда был таким, я всегда вас считал за дураков. Я не клялся вам в верности, я вам не присягал. Я вас всегда посылал, посылаю и буду посылать. Я всего добился сам, вы мне не помогали, где тут предательство? Кому я нож воткнул в спину? Никому. Да, вы меня создали, и мой длинный деревянный болт тоже вы создали. Но вы сами этого хотели, вы это сделали для себя, я вас не просил. Если бы меня вообще не было, если бы я не появился на свет – ничего бы не изменилось. Что я есть, что меня нет – никому ни холодно, ни горячо. Кто я такой? Способный пихарь. Вы меня обвинили, вы кричите, что я Иуда, а где мой грех? А давайте разберёмся. Мне ваша компания никогда не нравилась, я тыщу раз вам в глаза это говорил. А теперь – ага, ты предатель, перебежчик! Куда я перебежал? Я к вам не прибегал, я иногда выполнял ваши просьбы, но делал это опять же для себя, просто чтоб от меня отстали. Никакой вы не народ, вы шайка деревенских дураков. И план такой же, деревенский: ничего не делать, прятаться, ждать, как бы чего не вышло…

Щепа замолк. То ли испугался, что наговорил лишнего, то ли, что вероятнее, ему просто надоело.

– Понятно, – сказал я. – Надеюсь, Дуняшка не знает подробностей твоей богатой биографии.

– А ты за неё не беспокойся, – ответил Щепа. – Она знает такое, что тебе и не снилось.

Примерно со второй недели нашего путешествия Дуняшка стала приходить ко мне в гости почти каждый день. Прямо призналась:

– А мне скучно. Мы с утра идём к Шигирю в музей, потом я в себя прихожу и мы отдыхаем, а потом уже вечер, и так – каждый день. А с тобой хоть какое-то веселье.

Не знаю,