Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

5

Поездка на Урал заняла восемь недель. За это время Москва никуда не делась и не изменилась. А вот я стал другим. Понял, как только вышел из самолёта.

Пока ехали в такси, Щепа выдал свою версию: сначала с усмешкой посоветовал, чтобы я “сделал лицо попроще”, потом предположил, что я, провинциал, тёмная деревенщина, впервые в жизни совершил далёкое и долгое путешествие, да ещё на самолёте и в особенной компании, да ещё напуган уральскими староверами, и теперь у меня мозги набекрень, но это хорошо, это приятное состояние; и рекомендовал мне наслаждаться, пока есть возможность, – удовольствие длится недолго, не более суток.

И он был прав, да, но лишь наполовину.

Я изменился, потому что теперь не хотел любить весь мир со всеми его благоухающими цветами. В конце концов, не далее как вчера вечером меня могли изрубить топорами и сжечь. Свои же, единоплеменники.

За особняком Мары в её отсутствие приглядывал сторож, он же садовник, но я не увидел его самого, лишь результаты его работы: подстриженный газон и тщательно выметенные дорожки.

Как настоящие живые, мы со Щепой донесли чемоданы наших девушек до комнат.

– Сегодня из дома не уходи, – сказала мне Мара. – Надо поговорить.

– Давно пора, – ответил я. – И отправился в сад побыть под московским небом, действительно сильно отвык от него.

Немного погодя вышел Щепа, сменивший дорожную одежду на столичную: тёмные очки, золотая цепь на шее, замшевые туфли, – пощёлкивал пальцами, поигрывал уверенно развёрнутыми плечами, выкатил из гаража машину, самую шикарную, и уехал с рёвом двигателя – явно соскучился по привычной жизни.

Да и сам я, между прочим, тоже понимал, что привык: к безделью и удобствам, и ещё привык к красоте, к непрерывной усладе глаз, – всё же надо признать, что мир богатых устроен довольно красиво. Если у богатого нет вкуса – богатый нанимает того, у кого вкус есть, и так постепенно богатые отделяют себя от бедных незримым барьером красоты. Иногда неброской, функциональной, иногда изысканной, и это, наверное, хорошо, потому что уже много столетий нищие художники или скульпторы знают, что всегда могут продать свой талант обладателю пухлого кошелька. А что уж говорить о садоводстве, о живых и нежных растениях! Их прелесть слишком недолговечна, за неё надо платить каждый день.

С грустью я признался себе, что у Анны в её Вепревой Пустыни участок в два раза больше, чем этот, миллионерский, но здесь облагорожен и обласкан каждый метр, а у Анны ничего нет, кроме двух грядок чеснока, и тот она растит по необходимости – отгонять кротов, а заодно и всякую нематериальную нечисть. И если б она захотела, то, безусловно, возделала бы на своей земле прекраснейшие кущи, фруктовые деревья, розовые кусты, но ей это не нужно. Три-четыре раза в сезон, когда участок совсем зарастает, мы с Авраамием выкашиваем его, на том хлопоты прекращаются. И если у Анны спросить (а я спрашивал) – она ответит, что за деревьями и кустами нужен уход с утра до ночи, а если рóстить малину или яблони – обязательно каждое лето будут залезать соседские дети; а где детки – там и бедки: сегодня обтрясли яблоню – завтра непременно сопрут колодезную цепь, и так было всегда: и при царе, и при большевиках, и при Путине; и ещё одно не забудь: я, Анна, Дмитрия Борисовича дочь, роду княжеского, а князья не сеют и не пашут, князья – правят; врать не совру, бывали скудные времена, держала огород, самое нужное, капусту и морковь, продавала за медные деньги, но, слава Богу, нынешние времена сильно получше, чем прошлые; и последнее скажу, хоть и не хотела: я давно живу и делать могу только самое нужное, без чего нельзя, – например, перекладываю дрова или за вас молюсь, а всё прочее, что мне не очень нужно, то я не делаю, потому что надоело.

Так я просидел несколько часов, наслаждаясь покоем и пением птиц, понимая, что невыносимо скучаю по своим старикам и что уже, конечно, не сумею полюбить весь мир, но этих двоих не перестану никогда. И Урму тоже люблю, как друга люблю, как того, кто всегда придёт на помощь. И свой Ростов, спрятанный город, уютный из уютных, люблю, не променяю ни на какой другой. И народ деревянный люблю, хоть и состоит он, как видно теперь, в лучшем случае из чудиков, как сам я или как Авраамий, а в худшем – из опаснейших безжалостных монстров, как, например, Щепа, – вот, кстати, он вернулся, вылез из своего полированного шарабана, как будто из банной парилки, – расслабленный, плавный, отдуваясь и жмурясь. Пока торчал в суровом Екатеринбурге, изображал скромного туриста, а теперь наш секс-гигант снова дома и может расправить крылья.

Прошёл мимо меня в дом, посмотрел, подмигнул, ничего не сказал.

За эти длинные восемь недель надоел он мне хуже горькой редьки, и я бы дорого дал, чтобы больше никогда не видеть ни его, ни таких, как он.

Спустя малое время он снова возник на крыльце и поманил меня пальцем.

Я прошёл в комнату с камином, где на диване рядом сидели Мара и Евдокия, обе одинаково торжественные. Снова дымились благовония, приторный, терпкий дух заполнял всё пространство, мешал думать, да мне и не хотелось думать. Уже мне было примерно ясно, что происходит.

– Присядь, – велела Мара. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил я. – А ты?

Мара слабо улыбнулась. Дуняшка глядела в сторону и выглядела расстроенной. Щепа медленно прошёлся от стены к стене.

– Я тебя отпускаю, – объявила Мара. – Твои старшие уже в курсе. Завтра за тобой приедут.

– А чего не сейчас? – спросил я. – У меня всё готово. Я даже сумку с дороги не разобрал…

– Нет, – ответила Мара, – одного не отпущу, мало ли чего. Передам с рук на руки.

– А скульптуры? – спросил я. – Семеро наших? Как с ними?

– Это обсудим, – уклончиво произнесла Мара. – Ты чего, не рад, что ли?

– Допустим, рад, – сказал я. – Но надо решить, что дальше. Надо выйти на какой-то результат. Иначе тогда на хрена всё это было? Война, стрельба, вражда, Шигирский идол…

– Результат есть, – сказала Мара. – Результат такой, что ты, кипарисовый мальчик, даже если сильно напряжёшь свои мозги, не поймёшь. Если бы не было результата, не было бы и моего решения вернуть тебя домой. Или ты не хочешь домой?

Я оглянулся на Щепу. Он продолжал прохаживаться вдоль стены – как раз там, где из бронзового блюда на высокой деревянной подставке исходил сладковатый дым, – а на самом