Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

упускать мелочей и понимая, что за полтора месяца слишком много всего произошло и некоторые важные детали всё равно будут упущены, их придётся восстанавливать потом.

Чем дальше двигалось моё сбивчивое изложение, тем очевиднее становилось, что многие действия Мары кажутся странными и нелогичными. Почему-то она полагала, что появление языческой шайки в Екатеринбурге останется незамеченным для местной общины истуканов. Почему-то она решила, что если будет ходить в музей каждый день, то охрана и смотрители музея её не запомнят. Почему-то она рассчитывала, что за несколько недель я проникнусь к ней симпатией, предам всё, во что верю, и всех, кого люблю, и соглашусь участвовать в ограблении, которое вдобавок заведомо обречено на провал.

С другой стороны, все эти мысли, пусть и важные, не сильно меня волновали. Гораздо важнее было ощущение свободы: я вырвался, всё кончилось, вот мой любимый старший брат сидит рядом, изменившийся и чуть странный, но такой же настоящий, вот моя машина, вот знакомый звук её мотора, вот привычный запах прелых берёзовых опилок – сколько дров перевезено в багажнике! Вот телефон, сейчас позвоню Урме и всласть наговорюсь, вот гремящая железом Москва в сентябрьском солнце, – надоели большие города, надоел шум и духота, хочу уже домой, в город маленький, – и вот, наконец, сам я, доверху наполненный новым опытом.

Въехали в уже знакомый мне тесный двор. Спустились в полуподвал.

Елена Константиновна в том же наглухо застёгнутом потёртом комбинезоне, волосы убраны под пластиковый чепец, кивнула мне сухо, но Авраамию почти улыбнулась.

В мастерской горел яркий электрический свет, здесь мне стало ещё лучше: здесь не было кожаных диванов, стерильных белых ковров и до блеска натёртых поверхностей, здесь работали руками.

На верстаке посреди помещения под бестеневой лампой лежало деревянное тело, укрытое простынёй: истукан. Я уловил идущий от него слабый ток. И Авраамий тоже. Он подошёл и спросил Елену:

– Ещё один?

– Новое поступление, – ответила Елена. – Между прочим, с присоединённой территории. Херсонская область.

– Покажи.

Елена аккуратно сняла простыню.

Тело оказалось сгнившим, угадывались лишь очертания головы и плеч. Труха, смешанная с комьями сухой земли, была удалена лишь в области лица, но черты никак не угадывались – ни носа, ни глазных впадин.

– Не трогайте ничего, – приказала Елена. – Состояние очень плохое. Я ещё не делала анализ, но результат может потянуть на сенсацию. Христианство на тех землях утвердилось в первые века, при Андрее Первозванном, а примерно с пятого века пришли гунны и уничтожили все храмы. Христиане вернулись туда только в конце восемнадцатого века, но трёхмерных статуй уже не ставили. Если моя догадка верна, значит, это скульптура апостольского периода. Первый – третий век. На тысячу лет старше всех нас.

Я набрался храбрости и спросил:

– А если он прогнил насквозь?

– Тогда он бы рассыпался, когда его доставали, – ровным тоном ответила Елена. – Но он сохранил форму. Он лежал в сухом песке. От взрыва ракеты образовалась воронка – так его нашли… Кочевые народы не ставили деревянных идолов, только каменных. Там же нет лесов, голая степь. Есть вероятность, что это славянский языческий идол, так называемый походный. Когда отряды славян спускались вниз по Днепру, они брали с собой переносных идолов. В любом случае находка редчайшая.

– Твоя докторская степень, – сказал Авраамий.

Елена накрыла сгнившее тело.

– Раздевайтесь до пояса, вот сюда встаньте, ближе к свету. Руки вдоль тела.

Снимая рубаху, Авраамий подмигнул мне.

– Плановый осмотр, – пояснил он. – Золотые руки у нашей Лены, починила меня, теперь проверяться надо.

Елена подошла близко к нему, чуть наклонилась: она была много выше.

– Я не “ваша Лена”, – сухо сказала она. – Обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Мы не друзья, я с вами работаю за деньги. Сейчас не разговаривайте.

Она аккуратно потрогала указательными пальцами лицо моего брата. Я же задержал взгляд на жутких отметинах на его груди и животе и подумал: сегодня хороший день, старик в духе, надо попробовать убедить его рассказать, может, получится. А нет – так нет, день всё равно замечательный.

– Глаза закройте… – негромко велела Елена. – Веки я вам сделала неплохо, но до конца не закрываются… Это не страшно, у многих живых так же. Жалобы на зрение есть?

Авраамий бодро хмыкнул:

– Скажу так: вижу всё, что мне надо.

– А по сравнению с тем, что было до травмы? Зрение ухудшилось?

– Может, ненамного.

– Хорошо. Рот откройте. Язык покажите. Вы паспорт поменяли уже?

– Ещё нет.

– Надо поменять. Я изменила форму нижней челюсти, пришлось работать фрезой. Ну и с бородой, конечно, не получилось…

– Бороду жалко, ужас! Но ничего. Обойдусь.

– Не забывайте осматривать себя каждый день. Попросите вон молодого человека, у него зрение лучше. Если найдёте трещину – немедленно ко мне. Ясно?

– Трещины украшают, – пошутил Авраамий.

– Не ваш случай, – строго ответила Елена. – Теперь смотрим корпус. Я вам сделала глубокую шлифовку в районе ключиц, передних и боковых дельтовидных мышц. Размер одежды у вас уменьшился на один, то есть ширина плеч теперь сорок четыре сантиметра. Подвижность ухудшилась?

– Пока непривычно.

– Значит, будете привыкать. Я забыла, вы работаете?

– А как же.

– Кем?

– Дровосеком.

– Значит, пока, в ближайшие месяцы, вам тяжёлой работы делать нельзя. Потом посмотрим. Шрамы на груди и животе я не трогала, но они мне не нравятся.

– Вот и не надо трогать.

– Тогда одевайтесь.

Я решил проявить уважение, схватил рубаху Авраамия, она оказалась совсем новой, стало быть, брат мой, уменьшившись на размер, купил себе соответствующую одежду. Помог ему с рукавами.

– Есть ещё неудобство.

– Слушаю, – сказала Елена.

– После вашей починки… Что-то у меня внутри… как бы это сказать… Переменилось. Я теперь к берегу озера не могу подойти. Ноги не слушаются, и страшно. У меня и раньше так было, но после починки очень усилилось, прямо невмоготу…

– Что значит “не слушаются ноги”?

– Ну я же, мы… в Ростове живём, там у нас озеро…

– Да, я помню.

– Я не могу подойти к берегу, ноги не идут.

Елена покачала головой.

– Не знаю, – ответила она. – Не моя проблема. Ваши ноги не пострадали. А что боитесь – так мы все боимся. Большинство боится зайти в храм… Многие боятся огня. Мы же всё-таки люди, хоть и деревянные… Страх – это нормально. Я вот боюсь, что меня разоблачат. Избегаю любых прикосновений. Это почти паранойя. А вы… Не знаю. На вас напал какой-то зверь, это явно следы его зубов. Вы не говорите, что случилось, ну и ладно, дело ваше. Обратитесь к опытным товарищам, пусть вас отчитают.

– Уже делали, – грустно сказал Авраамий. – Не помогло… Может, причина в том, что эти скоты отняли у меня апостольский жезл…

– Не надо мне рассказывать, – резко перебила Елена. – Ничего не хочу знать, не втягивайте