Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мы попрощались и ушли.

8

В Ростов въехали – уже опускалась темнота. Смешно получилось: пока были в пути (я шесть часов просидел за рулём), свою жуткую гранату Авраамий вынул из кармана и положил под сиденье, а когда выходил (я довёз его до дома) – забыл. А я вспомнил, спросил: “А что с гранатой? Мне оставишь или заберёшь?” Он застеснялся, рассмеялся, достал и сунул в карман. Где он взял опасную штуковину, кто ему её вручил и на каких условиях – осталось неизвестным. Я понял так, что брат оснастился гранатой, поскольку остался без своего драгоценного песта. За столетия он слишком привык сжимать в правой руке оружие, а когда его лишился – заменил на взрывчатую машинку. Неравноценная замена, конечно. Но Авраамию виднее. Я не забивал себе голову раздумьями про гранату – мне и так хватало переживаний.

Не заезжая домой, я позвонил Урме и поехал повидаться.

Дом меня не волновал, я хотел увидеть дорогого мне человека.

Длительные путешествия, блуждания по-настоящему хороши, когда заканчиваются возвращением, когда круг замыкается. Так мне показалось. Одновременно я понимал, что лишь в первый раз прошёл дальний путь, странствие, и вернулся тоже – впервые, и мои ощущения от первого возвращения могли быть – и наверняка – излишне восторженны, экзальтированны. Но с чего бы мне стесняться своего восторга? Он был прекрасен, я переживал его взахлёб.

Урма вышла нарядная, улыбалась. Но от счастья не сияла, на шею не бросилась, нет.

Мы долго гуляли вдоль берега озера. Чайки вопили с обычным хищным азартом.

Я рассказал всё, вообще всё, ни о чём не умолчал – опустил лишь мелкие подробности. Про Москву, про Екатеринбург, про язычников, про Шигиря – бога с восемью личинами. То был второй мой рассказ за один день, и я быстро понял, что суть излагаемого зависит от слушателя: для Авраамия звучало так, а для Урмы – иначе. Когда повесть приблизилась к финальной трети, а именно к изгнанию языческой банды из Екатеринбурга силами местных старообрядцев, мне вдруг стало совестно, что я говорю только о себе, и я замолк. В любом случае моя подруга наверняка поняла не всё. Однако вопросов не задавала.

– Бог с ним, – сказал я после долгой паузы, – а ты-то как? Что тут происходило?

– Ничего, – ответила Урма, заметно избегая смотреть на меня. – Но я, конечно… всё это время… все эти дни… я тебя ненавидела. Проклинала с утра до ночи.

– За что?

– Ты меня обманывал. Говорил, что мы друзья, а всё был жуткий, страшный обман… Я не понимала, как мне дальше жить. Деревянные люди, истуканы… Ну просто бред.

Я решил быть бодрым и уверенным и воскликнул:

– Да ладно тебе! Ты ростовская мерянка! У тебя в роду были ведьмы. Да ты и сама… Что ж ты, не знала, что на свете живут не только люди, но и другие существа, волшебные?

– Знала, да не знала, – ответила Урма твёрдо. – Одно дело – догадываться, а другое дело, когда с таким существом видишься регулярно, в гости к нему ходишь… Нет, я тебя просто возненавидела. Мерянка или не мерянка, а обманывать человека – нехорошо.

Я старался удерживать бодрый тон.

– И что? Мне надо было сразу тебе сказать, при первом знакомстве, что я – буратина? Как ты себе это представляешь?

– Да уже никак, – спокойно ответила Урма. – Уже всё, проехали.

– И что теперь?

– Ничего. Тебя не было два месяца. Честное слово, я не буду всего рассказывать… Первые три дня я просто ревела. Потом успокоилась. Потом ещё больше успокоилась. Потом настало время – я решила, что ты больше не вернёшься. Были такие дни, когда я убедила себя, что тебя просто не было никогда, что ты мне приснился.

– Но я же – вот он.

– Сейчас – да. Но ещё вчера ты был сном.

– Я звонил тебе.

– Да, звонил. Но мне казалось, что это тоже – внутри сна. И вот ты вернулся, вот мы с тобой гуляем, как раньше. Но как раньше – уже не будет. А как дальше – я не знаю. Ты просто обрушил весь мой мир.

– Я сказал тебе правду. Или – что? Не надо было?

– Не знаю.

– Значит – всё? Конец дружбе?

– Ещё поговорим, – ответила Урма. – Но пока одна просьба. Не называй меня больше ведьмой. Никакая я не ведьма. Бабка – да, была колдовка, но это ничего не значит.

– Ладно, – сказал я. – Притворимся, что мы обычные. Я обычный парень, ты обычная девушка. Мы не влюблены, мы – товарищи. Я тебя обманул, ты не можешь меня простить. Может, потом простишь, может, нет. Я буду надеяться, что простишь. Вот так я это вижу.

Стало уже совсем темно, но я хорошо различал тропинку и был уверен, что Урма тоже. Ведьма всё-таки.

– Знаешь, – сказала она, – ты теперь не похож на хиппи.

– Нет. Наоборот. Теперь я ещё больший хиппан. Я ещё сильней люблю мир. Всех люблю, всем хочу добра и покоя.

9

1722 год

Он очнулся в нигде, в пустоте, от сильного удара.

Что-то толкнуло его в спину, а потом исчезло.

Ничего не видел и не слышал. Чувствовал сильный холод. Потом пришло осознание, что есть руки и ноги, ими можно двигать. Обретение рассудка случилось не мгновенно, но быстро: в голове вспыхнул свет, разгораясь всё ярче. Перед глазами завертелись разноцветные пятна. Он пошевелил языком, пальцами рук, согнул в локтях. Подвижность вызвала сначала изумление, потом восторг. Он открыл рот, захрипел, закричал. Звук собственного голоса, наоборот, напугал.

В горло потекла ледяная вода, он стал кашлять, но воды было всё больше, она попадала внутрь, в горло, и мешала, он хрипел, выплёвывая воду, она текла по лицу, попадала в глаза… Наконец понял, что вода – холодная, враждебная – повсюду.

Он лежал в воде спиной вниз, лицом вверх. Вода держала его, но на поверхности оставалось лишь лицо, тело же было погружено. Когда он поднимал руки над водой – он начинал тонуть, лицо заливало. Когда опускал руки – его выталкивало.

Сначала глаза почти ничего не видели, но он проморгался и различил над собой бег низких плотных туч и просветы меж ними, а там – другое небо, высокое, исколотое звёздами. И свет их был точно таким же, как тот, что горел в его голове.

Тучи двигались все в одном направлении – и сам он, погружённый в воду, тоже медленно двигался, но куда, как быстро – не понимал.

Понял, что если