Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Ничего не изменилось, подумал Авраамий. Те же люди, то же озеро. Я назвался здешним, но он меня не признал и на всякий случай просто удалился, ничего не ответив.

Погружая голые ноги в холодную грязь, пошёл вдоль деревянной стены.

Середина весны, наводнение. Зима снежная, половодье сильное. Вода пришла быстро, за одну ночь. Кто поумнее – знал, что надо уходить, но куда уйти, у всех дома, хозяйство, скотина. Как уходить? А вдруг не поднимется вода – а ты ушёл? Тогда засмеют, ославят трусом.

Так же высмеивали и Ноя.

Голый Авраамий выбрался на сухое, зашагал мимо чёрных изб, мимо глубоких луж, мимо челнов и лодок, тут и там брошенных вместе с вёслами.

Иные избы, сараи, катухи выдержали приход воды, другие покосились, окривели, кровли провалились.

Память возвращалась.

В прежние времена дома тут были богаче и крепче, стояли дальше друг от дружки. Теперь жили бедней, да и грязней.

Подобрал мокрую, гадко воняющую рванину, обвязал себя, срам прикрыл.

Всё ясней приходило ощущение, что вернулся. Только этот город был не тот, прежний, – этот был позорно обнищавший, кривой, чёрный, полусгнивший, избывающий беды всякие.

Спотыкался об столбы упавших изгородей, об разваленные кадки с квашеной капустой. Когда вода начала подходить – первым делом бросились вытаскивать из ям и погребов остатки зимних припасов, да так и побросали, самим бы уйти. Теперь повсюду втоптанные в грязь луковицы, капустные листья да сушёная рыба, размокшая теперь, – пасти торчат, задранные к серому небу.

Вспомнил сразу ту, огромную, зубастую, поёжился.

Двое рослых всхлипывающих девок мимо пробрели, волокли за руки утопленницу, старуху со сбитыми в колтун волосами.

Пошёл следом – на запах дыма.

Где-то вдалеке ударили в бронзу. Колокольный звон вроде бы успокоил. Если бьёт набат, значит, уцелели звонницы, значит, храмы стоят, не все унесло водой.

Жидкая ледяная грязь прилипала к ступням.

Общупал себя: твёрдые плечи, борода до груди, никаких изъянов, если не считать отметин от зубов рыбины. Бог пойми, что за рыбина, почему напала. Бог пойми, кто я сам таков. Шагаю верно, от холода не дрожу, как все…

Вышел к воротам кремля. Здесь горят большие костры, вокруг – толпа мокрых, грязных, мужики снимают с себя рубахи, да и некоторые бабы тоже, оставшись лишь в исподнем, жмутся к огню, вперёд себя толкают детей, а самые малые надрываются, оставаясь на руках матерей. Иные привели коров и коз, коровы стонут, козы кричат. Псы взлаивают. Животных тоже выталкивают ближе к огню. Дети постарше держат при себе кур и кошек.

Сбоку кто-то велит низким голосом. Женщина в чёрном ведёт лошадь, впряжённую в телегу, привезла дрова. Не из кремля – со стороны. Ворота в кремлёвской башне закрыты, изнутри слышны голоса и удары: пытаются открыть и не могут, створки и засовы разбухли от воды, заклинило.

Люди под пристальным взглядом чёрной женщины снимают с телеги поленья, кидают в костры, пламя взвивается выше. Толпа возле живого огня уплотняется. Женщина очень красивая, невысокая, тепло одета, в дорогих сапогах. Лошадь её тоже гладкая и бодрая.

Женщина смотрит на Авраамия, лицо её меняется, светлеет, но в глазах почему-то испуг. Её лошадь недовольна, что вокруг суетятся мокрые, отчаявшиеся; женщина гладит лошадь по длинной морде и манит Авраамия. Он подходит, поправляя тряпье ниже живота.

– Садись, поедем, – велит женщина, дёргая узду.

Авраамий лезет в телегу.

Понизу тут насыпано сухого сена, и ещё дровяная труха осталась, облепляет ноги Авраамия.

Женщина сильными движениями наматывает на локоть вожжи.

Отъезжающая пустая телега никому не интересна. Всем нужна телега полная, гружённая дровами, теперь дрова кинуты в кострища и дают жар, люди сбились вокруг и обсыхают. Никто не благодарит женщину, нет сил ни у кого. Только плач и стоны вокруг.

Страшен вид беды одной на всех. Общее горе делает людей одинаковыми.

Петух, сплошь грязный, подпрыгивает и кричит, делает свою работу: утро всё-таки, солнце встаёт.

Телега сильно пахнет дёгтем, смазанные колёса не скрипят. Авраамий обтирает бороду сухим сеном и помалкивает. Ему очень стыдно, что он голый, а женщина одета. И он понимает, что женщина чувствует его стыд и не оборачивается. Они едут по нищей чёрной улице, в которой лишь смутно можно угадать прежнюю богатую торговую, самую прямую и чистую улицу города, здесь жили елыманы, вспоминает Авраамий, мерянские щукари. Теперь нет тут елыманов, не слышно мерянской речи.

Потом город кончается, и ещё долго тянется ухабистый просёлок, в низинах – влажная грязь, где повыше – подсохло. Лошадь явно идёт домой, и у неё хорошее настроение. Женщина сидит с прямой спиной, совсем бросив поводья. Голый Авраамий держится рукой за тележный борт.

Подъехали к дому через крепкие ворота. Двор сухой, засыпан песком и золой. Тут женщина впервые оглядывается.

– Сена-то не жалей, – велит она. – Оботрись насухо. Да не робей, я видала всякое.

И пошла расчинять упряжь.

Авраамий соскочил. С удовольствием понял, что сил в нём довольно. Также понял, что и женщина не такая, как снаружи видать.

Досюда не доносились рыдания тех, кто потерял в наводнении своих близких, свои дома и хозяйства. Здесь – непоколебимый твёрдый покой, только весенние птицы пробуют голоса.

В дом зашли.

– Выйди, – приказала хозяйка, – ещё раз оботрись. Ноги, гляди, грязные.

Когда вернулся – она кинула чистые порты, рубаху.

Огромная чёрная кошка подошла и обнюхала.

– С возвращением, – сказала женщина. – Меня звать Анна Дмитриевна, я такая же, как ты.

– А какой я? – спросил Авраамий, с наслаждением натягивая сухую одежду.

– Деревянный. Круговой храмовый образ. Имя своё помнишь?

– Авраамий.

– Стало быть, от святого преподобного Авраамия Ростовского. Вижу, силы много в тебе. Что-нибудь помнишь про то, как восстал?

– Не восстал… Очнулся. В воде плавал, в озере… Что-то напало на меня, хотело повредить, но не смогло. Потом на берег выбрался.

– Вот и славно, – сказала Анна. – Чтоб тебя повредить, сильно надо потрудиться. Как и меня. Я есть подвижное изваяние, изнутри деревянное, снаружи живое. Восстала сорок пять лет назад. Мою отначальницу, княгиню Анну Кашинскую, причислили к святым, а потом отчислили, и мою статую вынесли из церкви, а после статуя ожила, и вот она я. Знала, верила, что не одна такая буду. Молила Бога, пусть хоть один придёт такой же… Вот, молитва моя услышана, ты явился. Я знаю твой храм, я видела твой деревянный образ. Твой храм стоял на самом берегу, его смыло и унесло в озеро. И тебя, значит, тоже смыло и унесло. И вот ты вернулся, восставший чудом. Так же, как и я восстала. Радуйся, братец. Телом ты от дерева, духом же – от Создателя, от любви его обрёл подвижность